Нас не должно быть

Пролог

Эстер

Я не стучусь — просто врываюсь с разбегу, как делала всегда, как делала тысячу раз до этого. Потому что я — Эстер. Потому что он — мой Люк. Потому что этот дом для меня почти свой, почти безопасный, почти такой же родной, как моё собственное отражение в зеркале.

Но сегодня в холле тишина. Она режет хуже стекла, забивается в уши, давит на перепонки, не даёт думать.

— Люк! — кричу, и мой голос звучит слишком громко, слишком одиноко в этом пустом пространстве. — Люк, ты дома?!

В ответ только гул холодильника на кухне да тиканье часов в гостиной. Тик-так, тик-так. Слишком громко для меня и слишком навязчиво.

Сердце ёкает, пропускает удар, потом ещё один. Но я отмахиваюсь от этого чувства. Он, наверное, в душе. Или на чердаке. Или в гараже, возится с машиной, испачкав руки в масле, как всегда. Он всегда где-то здесь, даже когда молчит. Он всегда рядом. Всегда был рядом. Всегда.

Я мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Его комната. Дверь приоткрыта. Скрип петель звучит как выстрел, как сигнал тревоги, как предупреждение, которое я игнорирую.

Сердце замирает. Останавливается. Потом начинает биться слишком быстро и слишком болезненно.

Кровать заправлена идеально ровно. Ни единой складки, ни единого признака того, что здесь кто-то спал. На столе нет ноутбука. Нет наушников. Нет его старых конспектов, исписанных мелким почерком, которые он так любил перечитывать по ночам, пока я засыпала рядом. Шкаф приоткрыт — внутри зияет пустота. Вешалки болтаются, словно скелеты, словно насмешка.

— Люк? — голос срывается, превращается в вопрос, на который я уже знаю ответ, но не хочу его принимать.

Ничего. Только пылинки танцуют в луче света, пробивающегося сквозь шторы. Они единственные, кто движется в этой застывшей, мёртвой комнате.

Я выбегаю в коридор, и дыхание сбивается.

— Люк! — визжу я, и голос предательски ломается. — Люк, пожалуйста! Это не смешно! Выйди!

Бегу в ванную — сухо. В гостиную — пусто. В гараж — холодно и тихо. На чердак — только паутина и пыль. Открываю шкафы в прихожей. Заглядываю под кровать. Срываю покрывало, швыряю подушки, переворачиваю всё вверх дном, потому что если я буду двигаться достаточно быстро, если я буду искать достаточно усердно, то найду его. Найду. Обязательно найду.

Он должен быть где-то! Он не может просто… исчезнуть! Люди не испаряются. Особенно он. Особенно мой Люк. Особенно тот, кто всегда был моим якорем, когда мои мысли уносились слишком далеко и слишком неконтролируемо.

Спускаюсь вниз, и каждая ступенька кажется слишком трудной. Иду на кухню. Там Ариана стоит у плиты. Спиной ко мне. Она замирает, когда я врываюсь, словно пойманная на месте преступления. Поворачивается. На её лице такое выражение… Такая вина. Она выглядит постаревшей.

— Эстер, детка… — начинает она. Голос мягкий, как для утешения смертельно больных.

— Где он?! — Я уже почти визжу, и ногти впиваются в ладони так сильно, что я чувствую, как кожа лопается, но боль кажется нереальной и совсем неважной. — Где Люк?!

— Он… он уехал.

И тогда всё рушится. Не «становится плохо», не «плохо себя чувствую». Внутри что-то обрывается с глухим ударом, словно канат, державший меня в воздухе, перерезали ножом. И я падаю. Падаю в пустоту, в темноту, в хаос, который всегда жил внутри меня, но который он сдерживал, который он успокаивал, который он делал терпимым.

В голове пляшут тысячи мыслей сразу. Они перескакивают друг с друга. Шум, от которого лопаются сосуды, от которого темнеет в глазах, от которого мир теряет форму, теряет цвет, теряет смысл.

Я думала, он заболел. Я думала, он злится. Я думала, я что-то сломала, что-то сказала не так, что-то сделала не так. А он… он уехал. И никто не сказал. Никто не предупредил. Даже не подумали, что мне… что мне… что я не могу… что я не умею..

— ГДЕ ОН?! — кричу. Это уже не голос. Это вопль из самой глубины, из разорванной груди, из того места, где всегда жил он, где всегда было его присутствие, его спокойствие, его «всё хорошо». — ГДЕ ОН?!

Ариана делает шаг ко мне. Руки протягивает, словно хочет обнять, словно хочет успокоить, словно это возможно.

— Эстер, детка, он уехал учиться… В Швейцарию… Он хотел лучше, он хотел…

Я хватаюсь за волосы. Выдёргиваю прядь, но не чувствую боли. Грудь сжимает тисками, невидимыми руками, которые давят, давят, давят. Воздуха нет. Совсем. Лёгкие стали каменными, тяжёлыми и бесполезными.

— Мне… нужно… его… — хриплю я. Голос уходит, растворяется в тишине, в пустоте, в отсутствии того, кто всегда возвращал меня. Я падаю на колени в коридоре. Твёрдый пол бьёт по костям, но я не чувствую. Ничего не чувствую, кроме этой пустоты, этой дыры.

Тело не слушается. Оно становится чужим, тяжёлым и непослушным.

Я не могу остановиться.
Я не могу дышать.
Я не могу думать.

Слёзы льются, но это не плач — это разрыв, это распад, это разрушение того хрупкого равновесия, которое он так тщательно выстраивал вокруг меня. Я бьюсь лбом о пол. Стук. Стук. Стук. Царапаю ковёр ногтями, ломая их, оставляя следы. Трясусь всем телом как в агонии, как в последней отчаянной попытке почувствовать что-то кроме этой пустоты. Кричу без слов, без смысла и без надежды. Только всепоглощающая боль, белая и горячая, невыносимая.