Стой и сражайся, Анабелла

1

Часть 1. Та, которая смотрит вверх

Шотландия, Абердиншир, замок Хантли, июнь 1527

Неведомый древний мастер высек лик на своде замковой часовни — грубо, как умел, но в линиях резца Белле всегда чудилось что-то знакомое. Как если бы она смотрела в лицо матери или сестре. Ей нравилось так думать, потому что ни матери, ни родной сестры у нее не было. Богоматерь простирала вниз руки и улыбалась. Левая рука у нее была чуть короче правой, но очарования это не портило. Очень хотелось обняться с ней. Наверное, это почти как вознестись в небеса. И каждый раз, приходя сюда на молитву, она воображала тепло объятий. Надо же думать о чем-то приятном, когда вслед за отцом Робертом бездумно повторяешь скрежещущие, чуждые слуху слова латыни.

— Джин, а как ты думаешь, что она делает?

— Она смотрит вниз.

— И всё?

— Что значит — всё?! Ничего себе всё! Она хранит нас своей любовью, своей милостью! Как… как сам Иисус, как твоя мама. Мертвые смотрят вниз и видят, как мы живем тут, в ожидании того часа, когда присоединимся к ним.

Джин истово перекрестилась, поклонилась, с колен — да стукнув лбом в пол:

— Радуйся, Богородица Дева Мария, избранная Отцом небесным.…

Хороший у Джин лоб, крепкий, думала Белла с завистью, вот ни вмятинки не случилось. На ней самой синяки и ссадины оставались на раз, только пальцем тронь. Жаль, что сегодня праздника нет, и не пели Sub tuum praesidium, ему Беллу научили в монастыре. Она вздохнула, еще раз взглянула на простертые к ней объятия статуи и застрекотала по памяти:

— Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus…

И до самого конца так и не сбилась. Всё. Можно подняться и бежать, куда ноги несут. Лично ее, Беллу, они бы с удовольствием несли в кухни, да Джин желала развлечений иного рода:

— Пойдем, Белла, пойдем, взглянем на гостей. Говорят, сам граф сегодня пожалует!

— Джин, про графа говорят это каждый праздник, да он жалует всё больше на словах. Пошли лучше в кухни!

— Да граф Джорджи точно приехал, вот те истинный крест! Ты, что ли, пиброха не слыхала? Вот только сейчас волынки орали так, что оглохнуть можно. Значит, пожаловал все-таки, а то и не один, а с гостями!

— Но в кухни все равно пойдем! Там даже понюхать — уже как будто поела! А потом уж, так быть, глянем на твоего графа…

Джин хохотала:

— Белла! Какой «твой», это ж наш общий граф!

Но Белла уже подхватила подругу за руку, поволокла по винтовой лестнице вниз, в раскаленное адово царство кухонь замка Хантли.

Если бы главному повару Хантли кстати попался сам дьявол — он бы и того изжарил отменно, начинив, как крупную дичь, голубями да жаворонками. Постный Роб Гордон прозвище свое имел не за объем талии — талия как раз состояла отнюдь не из постной ветчинки — а за выражение лица, которое делалось у него при закупке провизии и приеме провианта от арендаторов и поставщиков господина графа. Губки скобочкой, глаза горе, брови домиком, как если бы ему пакость какую привезли, а не свежайшей дичи, например — так ему куда удобней торговаться было за каждый пенни. И он торговался, не щадя своего немалого живота! Ибо известно всем, для главного повара скупость — не грех, а добродетель.

Каменные котлы кухонь Хантли не остывали никогда, но сегодня курились паром особенно вдохновенно. Леди Мэри, даром, что не хозяйка, затребовала две перемены к столу, и по шесть блюд в каждой, и с полной церемонией подать — чтоб господин граф не подумал, что в его отсутствие хозяйством пренебрегают. Всё должно на столе цвести, пахнуть, благоухать! И Постный Роб нынче распоряжался в кухне с особым рвением.

Белла, тащившая Джин за руку, прошмыгнула у него за спиной, как раз когда повар зычно орал на подсобных, что куда нести, на что ставить, чем приправлять, черти бы вас побрали совсем. От хлебных печей шел теплый дух ячменя и пшеницы. Господину графу господский хлеб и положен, не для простых, но грубая ячменная крупка в обсыпке придаст хрусткости румяной корочке. Своим же пекли хлеб не господский, домашний, на две трети ячменный. В огромном зеве очага прожаривались ягнята и полутуша оленя — поварята стали уже красны, как-то самое зарумянившееся мясо, без устали ворочая вертела, подбирая с противней ложками стекающий с мяса жир, поливая тем жиром жаркое. Белла, притаясь за корзинами с луком и морковью, завороженно следила, как, с изрядной кровожадностью взмахивая поварским ножом, Постный Роб разделывал зайцев на рагу, разрубая на порционные части их бедные, обескровленные тушки, отделяя реберную часть от спинной, с хрустом выламывая задние окорочка. Греческое масло уже дымилось на раскаленных сковородах, ожидая зайчатины, и поваренок откупоривал бутыль красного вина — плеснуть в рагу следом…

Поесть Белла любила до безумия. Еда, попадая в живот, не только согревала, но давала всему ее существу ощущение полноты бытия, настоящего, подлинного. Еда играла на языке букетом вкусов, каждый из которых был про что-то живое в ней: горькая горячность, сладостная нега, восхитительно обжигающее пламя… ах, если бы можно не только в еде было найти им утоление, тем странным смущающим ее желаниям, которые в Белле пробуждал окружающий мир!