⌘ Повар-попаданка. (не) любимая жена дракона ⌘

Глава 1.1

Звонкая, хлесткая пощечина вырывает меня из вязкого небытия.

Боль вспыхивает на щеке огнем, но унижение жжет куда сильнее.

— Хватит притворяться, Линель! Вставай!

Голос бьет, как удар хлыста. Глубокий, властный, пробирающий до костей.

Линель? Какая к черту Линель?

Я распахиваю глаза, и реальность стремительно обрушивается на меня. Вместо привычной белой штукатурки моей родной кухни и сияния люстр банкетного зала, надо мной нависают низкие, сырые каменные своды, давящие своей тяжестью.

Где я?!

Память судорожно подбрасывает последние воспоминания: адский жар печей, сладковатый аромат миндального бисквита для свадебного торта... и резкая, острая боль в виске.

Переработала. Упала. Инсульт?

Неужели это… больница?

Я жадно втягиваю воздух и тут же закашливаюсь.

Здесь не пахнет стерильностью и лекарствами. Здесь пахнет могильным холодом и сыростью. И лежу я не на простынях, а на голых, ледяных камнях, вытягивающих из меня остатки тепла.

Это подвал.

Тюремный каземат, словно сошедший с экранов исторических драм. Единственный факел чадит в ржавом кольце, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени, похожие на монстров.

Щека горит нестерпимо. Я медленно, с трудом сажусь, касаясь пылающей кожи, и поднимаю взгляд.

Передо мной возвышается он.

Не человек — скала. Мрачная, неприступная, подавляющая.

Он огромен, шире меня в плечах раза в три. Черный мундир сидит на нем как влитой, подчеркивая мощь, перетянут широким поясом, на ногах — высокие, начищенные до блеска сапоги.

Волосы, черные как вороново крыло, зачесаны назад, открывая лицо, будто высеченное из мрамора рукой профессионального скульптора. Жесткие скулы, волевой подбородок, хищный разлет бровей.

Он дьявольски красивый. И смертельно опасный.

Его глаза цвета грозовой тучи смотрят на меня не просто со злостью — с ледяным, уничтожающим презрением.

Он делает шаг назад и брезгливо отряхивает руку. Будто коснулся отбросов.

И тут до меня доходит.

Это он меня ударил!

Мне сорок семь лет!

Я, Елизавета Андреевна, лучший шеф-повар города, потом и кровью завоевавшая себе место под солнцем! Я прошла через ад развода, предательство того, кого любила больше жизни, и бесконечные суды…

Я никому не позволяла себя унижать!

— Да что вы себе позволяете?! — я хочу рявкнуть, вложить в голос весь свой командирский металл, но с губ срывается лишь жалкий, дрожащий писк.

Голос чужой. Высокий, ломкий.

Я пытаюсь встать, цепляясь за влажную стену.

Ноги не держат, подкашиваются, словно ватные. Тело ощущается неправильным — слишком легким, невесомым, болезненно хрупким.

Я смотрю на свои руки и холодею.

Это не мои ладони — крепкие, с мозолями от ножа и следами ожогов от масла. Это тонкие, бледные веточки с прозрачной, почти голубой кожей и длинными, ухоженными пальцами.

Но самое страшное накатывает следом.

Голод.

Господи, какой же дикий голод!

Он не просто сосет под ложечкой — он вгрызается в нутро, скручивает желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение. Такое чувство, что меня не кормили неделю.

— Что это за место? — я собираю волю в кулак, заставляю это чужое, жалкое тело выпрямиться и смотрю прямо в бездну глаз этого тирана. — Вы меня похитили? Где моя кухня? У меня банкет через час! Вы понимаете, что срываете его?!

Лицо мужчины искажается, превращаясь в маску ярости. Он делает шаг ко мне, и воздух вокруг него, кажется, сгущается.

— Банкет? Кухня? — его рык вибрирует, отражаясь от камней.

Я невольно вжимаюсь в стену. От него веет такой угрозой, что инстинкт самосохранения вопит: «Беги!».

— Что за чушь ты несешь, Линель?!

— Ох, Эрхард, милый, не трать нервы. Похоже, эта дрянь сменила тактику, — раздается звонкий, пропитанный ядом женский смешок. — Теперь строит из себя умалишенную. Думает, ты пожалеешь бедную дурочку. Или даже отпустишь.

Я резко поворачиваю голову.

За спиной моего мучителя стоит женщина. Совсем юная, лет двадцати, но вульгарная до одури.

Платье ярко-алого цвета вот-вот лопнет на пышной груди, а декольте настолько глубокое, что граничит с неприличием. Белокурые локоны, густо напудренное лицо, алые губы, искривленные в торжествующей ухмылке.

В её наглых глазах плещется торжество хищника, загнавшего жертву в угол. Она смотрит на меня как на таракана, которого приятно будет раздавить каблуком.

— Можешь ломать комедию сколько влезет! — она выступает вперед, и меня накрывает облаком приторного, удушающего парфюма. — С нами это не пройдет! Живо подписывай бумаги!

Желудок сводит спазмом, но уже не от голода. От липкого, холодного предчувствия беды.

Я не знаю, где я. Не знаю, чье это тело. Но я точно знаю одно: я попала в капкан.

— Советую послушать Сабину, — его голос падает до вкрадчивого, вибрирующего шепота.

Этот самый Эрхард вдруг рывком хватает меня за подбородок, заставляя смотреть в его грозовые глаза. Его пальцы жесткие, горячие, они обжигают кожу даже сквозь страх. Мы так близко, что я чувствую его запах — морозная свежесть, сталь и терпкий мужской парфюм.

Запах, от которого у любой другой подкосились бы ноги. Но я чувствую лишь желание вцепиться ему в глотку.

— Ты испытываешь мое терпение, — произносит он, глядя на мои губы. — Подпиши бумаги, или сама будешь молить меня о пощаде, когда я перейду к более жестоким методам.