Болтун

Размер шрифта: - +

Глава 8

Никогда еще я не чувствовал такого разочарования в жизни, такой глубокой, взрослой и осознанной печали, тянувшей меня вниз, туда, где все человеческие свершения, в конечном счете, обращаются в прах.

Сердце, казалось, покинуло меня на некоторое время, и я ощутил томительную и жгучую боль в глубине груди.

Она сказала:

- Садись, Бертхольд.

Я сказал:

- Подождите, это же правильный ответ. Я практически уверен, что нигде не ошибся. Математика инвариантна.

- Садись, Бертхольд, на следующем занятии исправишь свою оценку.

- Но я не мог ошибиться! Я вычислял все по формуле! Вот она.

Я указал на табличку над доской, и госпожа Вигберг вздохнула, задумчиво посмотрела в журнал, покрутила в пальцах карандаш, а затем повторила.

- Сядь, пожалуйста.

У нее всегда был усталый, неврастеничный вид, а руки сильно дрожали. Ей было хорошо за пятьдесят, на переменах она курила удушливые сигареты в учительской. Но математиком она была отличным. Она взяла от имперской системы образования для людей бездны все, что ей было позволено. Как ты понимаешь, учителя в Бедламе были, их обучали в вечерней школе, где программа никогда не выходила за рамки одиннадцати классов и, по сути, они мало что могли дать детям.

Госпожа Вигберг, однако, была не такой. У нее имелось желание знать, такое сильное, какого я ни у кого не видел ни до, ни после. Никто не запрещал нам учиться по книгам, просто специализированную литературу было сложно достать. Мало кто стремился обогатить посредников и преодолеть множество препятствий, чтобы с трудом и самостоятельно усваивать знания, которые никогда не смогут быть реализованы - мы не имели права заниматься научной работой и, конечно, не имели ученых степеней.

Но госпожа Вигберг, как я уже сказал, была не такой. Империя того времени многое потеряла, не дав ей стать настоящим ученым. Формулы и цифры были для нее словно люди для доктора - она знала их изнутри и умела заставить функционировать правильно.

Меня самого математика скорее пугала. Числа - вечно изменяющиеся абстракции. Однако я был так восхищен госпожой Вигберг, что неизменно посещал ее кружок, где она давала нам знания сверх школьной программы. Я учился хорошо, не столько потому, что был увлечен, сколько потому, что хотел впечатлить ее.

Были у нее и свои странности, как у каждого из нас. Она утверждала волновую форму жизни и предполагала, что человечество перейдет в состояние, где сможет творить великие изменения во многомерном пространстве.

Мне казалось, будто она владеет тайными знаниями, я был восхищен ее упорством, и это госпожу Вигберг я вспоминал множество раз, когда перечислял в минуту слабости и тоски, за что я сражаюсь.

Ты, наверное, уже догадалась, почему закон о всеобщем праве на высшее образование назван законом Вигберг.

Словом, ты и представить себе не можешь мою боль, когда я ошибся в простейшем, программном уравнении и из гордости не желал видеть свою ошибку.

Я сел на место, в ушах у меня шумело, и я чувствовал, что мой мир рухнул. Гудрун локтем передвинула ко мне тетрадный лист, на нем было написано:

"Ты облажался".

Я написал ей:

"Как ты на физкультуре".

А она написала:

"Это потому, что жизнь тяжела, и мы все умрем".

Я не удержался, тихонько засмеялся, и госпожа Вигберг сказала:

- Ничего смешного, Бертхольд. Я бы на твоем месте чувствовала себя отвратительно.

От этого мне, конечно, легче не стало. Определенно, состоялся крайне неудачный день, и я ощущал это со всей ясностью. Прошла неделя с Ночи Пряток, мы, по зрелому измышлению, решили, что пугаться не стоило, однако все равно не могли засыпать без света.

Младший заболел, и хотя мама лечила его, лучше не становилось. Она достала, через своих знакомых, работавших медсестрами в больнице, редкие лекарства. В последний раз у нас в городе болел человек два года назад. Он не умер, но изменился. Я не знал, как болеют принцепсы. И в тот день я совершенно не думал об этом. В детстве все воспринимается иначе, я полагал, что если с Младшим случилось страшное, редкое, почти невозможное, это значит, что он справится, как тот, кто болел два года назад. Я не знал исключений из этого правила.

Словом, я не считал, что стоит об этом волноваться. Дети могут быть очень прозорливыми в одном и совершенно слепыми в другом. Ничто не волновало меня больше, чем неудовлетворительная оценка по математике и равнодушный вид госпожи Вигберг.

В школе я был скорее крутым, чем неудачником. Я учился хорошо, любил пообщаться и легко придумывал дурацкие планы, касавшиеся, в основном, срывов дежурства параллельного класса. Пару раз, разрабатывая особенно сложные проекты, я чувствовал себя звездой, потому что все слушались меня и брали на себя роли, которые им предлагал я.

Это были моменты великой радости, но они не были долгими. У нас в классе не имелось сколь-нибудь явных лидеров, все были разбиты на свои компании, иногда с удовольствием пересекавшиеся, иногда с ожесточением враждовавшие.

Школу я вспоминаю, как бурное плавание, где за триумфом непременно следовало падение. Я услышал шипение за спиной, обернулся. Через три парты от меня Сельма посылала мне воздушные поцелуи и невербальные уверения в том, что я все равно классный. Я был благодарен ей, однако ее самоотверженность привела к ее же падению, Сельму вызвали к доске.

Она прошла мимо меня в своей короткой юбке с рассыпанными по ней самым неаккуратным образом блестками, слетавшими с ткани при каждом шаге (к концу дня их не оставалось вовсе).

У доски она подпрыгивала, записывая пример, и настроение у меня вдруг стало чуточку лучше. Я обернулся и увидел, как Гюнтер водит пальцем в тетради, словно копируя движения тех, кто записывал пример вместе с Сельмой. Гюнтер никогда ничего не писал, витал в облаках целый урок, но иногда вид у него вдруг делался такой внимательный, словно он понимал больше нашего.



Дария Беляева

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: