Черешенки

Размер шрифта: - +

1 образ. МОТОЦИКЛ С КОЛЯСКОЙ

 Еду к бабушке. Хотя у меня было две бабушки и ещё один дедушка, но я всё равно говорил именно так: "Еду к бабушке", как будто она у меня была только одна. Всем  так говорил и особенно по субботам. Вот и Петрову с сожалением
пришлось это сказать. Вообще то он - Серёга, но так уж повелось, что меж собой мы называли его только по фамилии. И не было тут никакого злого умысла. Просто он не имел прозвища - маленький такой недостаток, только и всего. Так выходило, что фамилия и являлось его прозвищем. А как без прозвища? Нет - без него мальчишкам никак нельзя. Каждый должен иметь и имел своё личное прозвище. У кого то их было даже несколько, -"Богачи!". Иначе - бардак, не понять ничего. Взять тех же Серёг, -их так много Серёг этих самых! И как в них разобраться, если у них прозвищ нет? Очень трудно. Вот и вступали в силу проверенные временем уличные ориентиры. Серёги, Сашки, Лёхи, Юрки, Андрюхи... да вообще все обязательно переименовывались, вернее получали дополнительные имена - для удобства, для форсу, потому как так было заведено. Кем и когда правда не известно. Да и сама история получения такого имени зачастую размывалась до полного забытья, и не вспомнить уже было почему именно так, а не иначе кого то прозвали. Кому то не везло, ему не доставалось никакого прозвища и их называли между собой лишь по фамилии. Так было, да и будет так всегда у мальчишек на улице.
Вот все мои знакомые Серёги: Сева, Пелёдик, Заяц, уже знакомый вам Петров, ещё один, "безпрозвищный" - Серёга Кралин, Сухарь и намного старше нас пацан - грозный и всегда весёлый Коржик(наколочки, золотая фикса, блатная походочка - носки сильно в сторону).
Серёга Петров, не смотря на свой "недостаток"(ну не хотела давать улица ему второе имя и всё тут), был моим другом. Он жил на одной со мной улице через два дома. У него не было братьев и сестёр. Он был один в семье ребёнок, зато родителей у него было двое, как и должно быть. Как же это здорово, когда у тебя  есть и мама и папа! Родители Серёги были обыкновенными, в космос из них никто не летал, только очень смешно смотрелись когда находились рядом. Отец был на полторы головы ниже мамы и щуплым как комарик. Маленький такой человечек, тихий и частенько совсем немного пьяненький. У мамы Серёги, немногословной грузной женщины что-то было не так с ногами. Она носила постоянно на них зачем то серые, толстые бинты. Рано утром уходила как и все на работу с туго забинтованными голенями до коленей, а вечером возвращалась и бинты уже были сильно расслаблены, а то и вовсе сняты. Тогда видны были её вспученные бурыми буграми вены.
-Юрец, гулять пойдёшь? -Петров держал в руке свежесломленную от какого то дерева ветку. "Для "баночек" палка" -догадался я.
-Что - в "баночки" пойдёте играть?
-Н-н-ну, да. Щас Л-Л-Лавреша ещё сюда подойдёт. Мурый с Храмовым уже ушли, -он сильно заикался на согласные "н" и "л".
-На точке будете играть?
-Н-н-ну, да. Мурый уже там. А мне сказал - сходи за Юрцом. Я ему говорю, сегодня выходной - он к бабке поедет. А он говорит - может не поедет, сходи. Ты же поедешь, да? -говоря со мной, он совсем на меня не смотрел, был весь занят веткой - деловито превращал её в классную биту для любимой игры. Обламывал тоненькие веточки и снимал длинными лентами нежную кору. Кидал всё себе под ноги.
-Да, -вздохнул я совсем не по-детски. Еду к бабушке.
-Н-н-ну да, вижу, -он кинул взгляд на две матерчатые сумки, плотно набитые буханками чёрного и белого хлеба, которые стояли у моих ног. Я их охранял, пока отец выкатывал из сарая наш мотоцикл.
-Жалко. Я же говорил Мурому. А он - давай сходи за Юрцом, -пробубнил Петров, явно выставляя на показ свою догадливость и неразумность Мурого.
-Да, жалко.
-Что ж ты сумки в пыль поставил, я их только постирала! -это мама моя. Вышла из дома в своём коричневом плащике и синем спортивном костюме под ним. Она всегда ездила к бабушке в этом спортивном костюме. Он - тёплый.
-Здрасьте, тёть Нин, -поздоровался с моей мамой Петров.
-Здрасьте, -ответила ему она, грозно насупив брови, начав оббивать пыль со дна сумок.
Петров, стянув с ветки последний лоскуток коры, громко втянул соплю носом.
-Н-ну, ладно, Юрец, пойду я, -и пошёл.
-Я завтра приеду. Вечером,- уже вдогонку крикнул я ему, снабдив свои слова одновременно интонацией надежды и сожаления.
-Я знаю, -палка со свистом срубила пару листков с ветки, росшей за палисадником вишни. В Черешенках везде росли вишни. Очень много вишнёвых деревьев, чьих-то и совсем ничьих. Навстречу Петрову шёл Лавреша. Его высокую, грузную фигуру трудно было не заметить. Он тоже нёс в руках палку. Толстый дрын вернее - как всегда. Я махнул ему рукой, а потом пожал плечами: "Уезжаю" мол.
Дрын-дын-дын... Я аж вздрогнул! Это отец завёл наш мотоцикл и стоял рядом с ним, вытирая свои руки об грязную тряпицу. Запахло бензином и дымом. Хороший запах, он мне нравился. Отец очень любил наш мотоцикл. Да и мы тоже любили - я и мама. Иж Юпитер небесно голубого цвета. С коляской! Я помню мама как то несколько вечеров сидела допоздна за ручной швейной машинкой, что то шила из очень плотной ткани военного цвета. Что шила-не говорила. Отвечала лишь, загадочно улыбаясь: "Секрет" и прикладывала к губам указательный палец в напёрстке. Потом отец добавил свою долю загадочности. Он приволок от куда-то две длинные алюминиевые трубки и зачем то гнул их дугой в сарае, пилил ножовкой по металлу, плющил концы и сверлил в них ручной дрелью дырки. Он тоже меня не прояснил, что делает и для чего. Лишь буркнул совсем не злобно: "Узнаешь".
  И я действительно узнал. Секрет раскрылся осенью,субботним утром - времени, когда мы обязательно уезжали к бабушке в деревню. Я сошёл с крыльца нашей квартиры и направился к сараю, начинался (вернее продолжился, на короткое время перестававший) дождик - мелкий, холодный, безумно противный. Я натянул капюшон своей куртёнки и поёжился ехать куда либо в такую нехорошую погоду, да ещё на мотоцикле, хоть я его и любил, мне совсем даже не хотелось. Я сильно капризничал когда одевался, но не так как маленькие дети, а по-другому, как уже не маленькие - без слёз и истерик, с добавлением к сотне раз повторяемому "не хочу" веских (как мне тогда казалось) аргументов. Мама в ответ делала сочувственный вид и улыбалась. "Ну ты же понимаешь, они нас будут ждать (это она про бабушек и дедушку). Мы им обещали, что приедем. И хлеб им купили. Как они без хлеба то? "Я же ей объяснял, что они увидят дождь и догадаются, что мы не приедем и, что бабушка испечёт пироги, ведь она их любит печь и хлеб им тогда не понадобится". Но мама ещё добрее улыбалась мне и вкрадчиво говорила: "Одевайся, сынок. Отец нас уже заждался совсем на улице".
  И вот я на улице, под осенним дождём, сердитый, в руках холщовая сумка с пустыми стеклянными банками для бабушек под закрутки. Стою у нашего мотоцикла, втянув в неудовольствии голову в плечи, и смотрю на него. Смотрю-смотрю... А потом кричу как сумасшедший, или как самый счастливейший человек на свете: "У-р-а!!!", банки в сумке звонко стукаются друг об дружку. Коляска нашего Ижака, в которой я всегда ездил, чудесным образом заимела себе крышу! Шикарный, туго натянутый купол из той самой маминой "секретной" ткани военного цвета возвышался над ней.
-Тихо-тихо. Банки не побей. А то нам мать всыпет за них знаешь как!Давай, полезай в свою кабину, -сказал, смеющийся отец и откинул наверх квадрат брезента с боку купола.
Дверца в "мою кабину"! И я залез в неё. Сколько раз я уже сидел в коляске нашего мотоцикла, в этом знакомом дерматиновом кресле? 100, 200, 500 раз? Но в тот момент у меня было явственное ощущение, что было это впервые. "Моя кабина! Кабина моего самолёта! Нет, кабина моего танка! Или кабина моего...". Мысли-мысли-мысли. Моё сошедшее с ума от радости воображение разыгралось не на шутку. Я уже был не здесь. В небесных просторах, среди танкового сражения, в подводной лодке в пучине океана, но только не здесь. Отец поставил мне на колени сумку с банками и сбросил сверху брезент. Внутри стало темнее и мои восторженные ощущения ещё больше обострились. Передо мной было лобовое стекло, с широкой полосой брезента по краю, сморщенного в торце, как у трусов, из-за вшитой туда резинки. Стекло служило передней аркой, на которую натягивалась ткань. И ещё было две арки. Одна, что побольше, прямо надо мной и другая, вдвое меньше, сзади меня - за сиденьем. Обе они были сделаны из тех самых алюминиевых трубок, над которыми колдовал в сарае отец. По бокам мне ничего не было видно, только впереди. Я сидел и не дышал. Ждал в нетерпении, исполненный сказочного предвкушения, когда же мы поедем.
-Юрик! Ну как ты там? Хорошо? -это мама стояла впереди коляски в своём спортивном костюме, плащике и в уже надетом на голову мотоциклетном шлеме, с пластмассовым козырьком на кнопках. У меня такой же кстати, и у отца - тоже. Она махала мне рукой и улыбалась. Мокрые полосы от скатывавшихся вниз по стеклу капель дождя размывали её образ.
-Хорошо, -тихо, тихо и как то протяжно произнёс я, скорее больше себе самому,  и она не расслышала.
-Что говоришь?
-Хорошо! -уже громче, бодрее и убедительнее повторил я и подумал: "Какое же хорошее слово - "хорошо". В нём целых три буквы "о"".
В дверцу ко мне просунулась мамина рука с двумя хлебными сумками и аккуратно поставила мне их в ноги, чтоб они мне не мешали. Потом внутри оказалось её красивое, в капельках дождя лицо. Она сказала, что бы я крепче держал банки, а то бабушки нам зададут и поцеловала меня. Дрын-дын-дын... Мотор завёлся и я поехал. Поплыл. Полетел...
  Ох, уж этот детский, незрелый, слепой, неосмысленный эгоизм! Только спустя время приходит ясное понимание всего умопомрачительного размаха родительской любви и сердце рассыпается на части благодарственными осколками. Бывает, что эти осколки зеркальными отражениями доносят свою запоздалую благодарность до адресата, но случается, что они своими острыми краями впиваются в болезненное тело совести, не застав дома уже никого. Сколько раз, вылезая из своей уютной, тёплой и сухой кабины я видел своих уставших отца и мать, мокрых насквозь, забрызганных грязью, промёрзших, но таких счастливых, от того лишь, что я надёжно ограждён от их доли. Конечно, я был им благодарен и тогда, но по-настоящему лишь спустя много времени. Когда сам вдоволь напачкался, намёрзся, нахлебался.

  Последний абзац - банальность ? Возможно. Даже скорее всего - да. Но случись такое и неведомой силой моей оголённой фантазии перевоплотись эта банальность в кусок сливочного масла, я бы каждое утро намазывал им свой кусок хлеба толстенным слоем. Это точно.



Бадри Горицавия

Отредактировано: 10.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться