Черешенки

1 образ. МОТОЦИКЛ С КОЛЯСКОЙ

 

  Еду к бабушке. Хотя у меня было две бабушки и к тому же - ещё один дедушка, но я всё равно говорил именно так: "Еду к бабушке", как будто она у меня была только одна. Всем  так говорил и особенно по субботам. Вот и Петрову с большим сожалением пришлось это сказать. Вообще-то зовут его Серёга, но так уж повелось, что меж собой мы называли его только по фамилии. И не было тут никакого злого умысла или знака неуважения. Просто он не имел прозвища - маленький такой недостаток, только и всего. Так выходило, что фамилия и являлось его прозвищем. А как без прозвища? Нет - без него мальчишкам никак нельзя. Как в лесу среди похожих деревьев легко потепяться, так и в одинаковых именах не трудно запутаться. Каждый должен иметь и имел своё личное прозвище. У кого-то их было даже несколько. Богачи! А иначе был бы бардак, не понять ничего. Взять тех же Серёг. Их так много Серёг этих самых и как в них разобраться, если у них прозвищ нет? Трудно жуть. Вот и вступали в силу проверенные временем уличные ориентиры. Серёги, Сашки, Лёхи, Юрки, Андрюхи... да вообще все обязательно переименовывались, вернее получали дополнительные имена - для удобства, для форсу, потому как так было заведено. Кем и когда правда не известно. Да и сама история получения такого имени зачастую размывалась до полного забытья, и не вспомнить уже было почему именно так, а не иначе кого-то прозвали. Кому-то не везло, ему не доставалось никакого прозвища и их называли между собой лишь по фамилии. Так было, да и будет так всегда у мальчишек на улице. Вот и мне как и Петрову не повезло. Правда меня не звали по фамилии, а просто - Юрка, Юрец, Юрок. Не было в нашей большой компании больше никого с таким именем - вот и всё объяснение.
Вот все мои знакомые Серёги: Сева, Пелёдик младший, Медведь, Заяц, уже знакомый вам Петров, ещё двое "безпрозвищных" - Серёга Кралин и Серёга Савенков, и Сухарь из частного сектора.
Петров, не смотря на свой "недостаток"(ну не хотела давать улица ему второе имя и всё тут), был моим близким другом. Он жил на одной со мной улице через два дома. У него не было братьев и сестёр. Он был один в семье ребёнок, зато родителей у него было двое, как и должно быть. Как же это здорово, когда у тебя  есть и мама и папа! Родители Серёги были обыкновенными, в космос из них никто не летал, на Волге тоже из них никто не ездил. Они были одинаковы в своей простоте, но не в своей внешности. Очень уж смешно смотрелись они когда находились рядом. Отец - на полторы головы ниже мамы и щуплый как комарик. Маленький такой человечек, тихий и частенько совсем немного пьяненький. У мамы Серёги, немногословной грузной женщины что-то было не так с ногами. Она носила постоянно на них зачем-то серые, толстые бинты. Рано утром уходила как и все на работу с туго забинтованными до колен голенями, а вечером возвращалась и бинты уже были сильно расслаблены, а то и вовсе сняты. Тогда видны были её вспученные бурыми буграми вены.
- Юрец, гулять пойдёшь? - Петров держал в руке свежесломленную от какого-то дерева ветку. "Для "баночек" палка", -догадался я.
- Что - в "баночки" пойдёте играть?
- Н-н-ну, да. Щас Л-Л-Лавреша ещё сюда подойдёт. Мурый с Храмовым уже ушли, - он сильно заикался на согласные "н" и "л". 
- На точке будете играть?
- Н-н-ну, да. Мурый уже там. А мне сказал - сходи за Юрцом. Я ему говорю, сегодня суббота - он к бабке поедет. А он говорит - может не поедет, сходи. Ты же поедешь, да? После каждого предложения он громко шмыгал носом. Простыл наверное. А ещё говоря со мной, Петров совсем на меня не смотрел, всё его внимание занимала ветка. Он деловито превращал её в классную биту для нашей общей любимой игры. Старательно обламывал тоненькие веточки и снимал длинными лентами нежную кору. Кидал всё себе под ноги.
- Да, - вздохнул я совсем не по-детски, - еду к бабушке. Именно сегодня мне не хотелось никуда ехать. Про намеченную на сегодня игру я ещё с вечера знал, а сегодня как раз погода это позволяла. До этого почти всю неделю лили дожди и почему-то как раз к вечеру, когда мы уже были дома - с досадой смотрели в мокрые стёкла окна, с неохотой делая за столом домашку. Сегодняшнее утро было замечательное и вдвойне от того, что не надо было идти в школу. 
- Н-н-ну да, вижу, - он кинул взгляд на две матерчатые сумки, плотно набитые буханками чёрного и белого хлеба, которые стояли у моих ног. Я их охранял, пока отец выкатывал из сарая наш мотоцикл.
- Жалко. Я же говорил Мурому. А он - давай сходи за Юрцом, -пробубнил Петров, явно выставляя на показ свою догадливость и неразумность нашего друга Мурого.
- Да, жалко.
- Что ж ты сумки в пыль поставил, я их только постирала! -это мама моя. Вышла из дома в своём коричневом плащике и синем спортивном костюме под ним. Она всегда ездила к бабушке в этом спортивном костюме. Он - тёплый.
- Здрасьте, тёть Нин, - поздоровался с моей мамой Петров.
- Здрасьте. И чего ты тут напоросячил, Серёжа ?! - ответила ему она, грозно насупив брови и начав оббивать пыль со дна сумок.
Петров, стянув с ветки последний лоскуток коры, громко втянул соплю носом.
- Н-н-ну, ладно, Юрец, пойду я, - и пошёл. В одной руке - белая палка со снятой корой, в правой - та самая кора. Убрался за собой Серёжа.
- Я завтра приеду. Вечером,- уже вдогонку крикнул я ему, снабдив свои слова одновременно интонацией надежды и сожаления.
- Я знаю, - палка со свистом срубила пару листков с ветки, росшей за палисадником вишни. В Черешенках везде росли вишни. Кто их здесь сажал и когда - наверное никому это не было известно. Очень много вишнёвых деревьев - чьих-то и совсем ничьих. Навстречу Петрову шёл Лавреша. Его высокую, грузную фигуру трудно было не заметить. Он тоже нёс в руках палку. Толстый дрын вернее - как всегда. Я махнул ему рукой, а потом пожал плечами: "Уезжаю" мол.
Дрын-дын-дын... Я аж вздрогнул! Это отец завёл наш мотоцикл и стоял рядом с ним, вытирая свои руки об грязную тряпицу. Запахло бензином и дымом. Хороший запах, он мне нравился. Отец очень любил наш мотоцикл. Да и мы тоже любили - я и мама. Иж Юпитер небесно-голубого цвета. С коляской! Я помню мама как-то несколько вечеров сидела допоздна за ручной швейной машинкой, что-то шила из очень плотной ткани военного цвета. Что шила - не говорила. Отвечала лишь, загадочно улыбаясь: "Секрет" и прикладывала к губам указательный палец в железном напёрстке. Потом отец уже добавил свою долю загадочности. Он приволок от куда-то две длинные алюминиевые трубки и зачем-то гнул их дугой в сарае, пилил ножовкой по металлу, плющил концы и сверлил в них ручной дрелью дырки. Он тоже меня не прояснил, что делает и для чего. Лишь буркнул совсем не злобно: "Узнаешь".
  И я действительно узнал. Такой день настал очень скоро и мне не пришлось долго вязнуть в болоте неизвестности. Секрет раскрылся осенью, субботним утром - времени, когда мы обязательно уезжали к бабушке в деревню. Я сошёл с крыльца нашей квартиры и направился к сараю, начинался (вернее продолжился), на короткое время прекратившийся, дождик - мелкий, холодный, безумно противный. Я натянул капюшон своей куртёнки и поёжился - ехать куда-либо в такую нехорошую погоду, да ещё на мотоцикле, хоть я его и любил, мне совсем даже не хотелось. Я сильно капризничал когда одевался, но не так как маленькие дети, а по-другому, как уже не маленькие - без слёз и истерик, с добавлением к сотне раз повторяемому "не хочу" веских (как мне тогда казалось) аргументов. Мама в ответ делала сочувственный вид и улыбалась. "Ну ты же понимаешь, они нас будут ждать (это она про бабушек и дедушку). Мы им обещали, что приедем. И хлеб им купили. Как они без хлеба-то?" Я же ей на это объяснял, что они увидят дождь и догадаются, что мы не приедем и, что бабушка испечёт пироги, ведь она их любит печь и хлеб им тогда не понадобится". Но мама ещё добрее улыбалась мне и вкрадчиво говорила: "Одевайся, сынок. Отец нас уже заждался совсем на улице".
  И вот я на улице, под осенним дождём, сердитый, в руках холщовая сумка с пустыми стеклянными банками из-под бабушкиных закруток. Стою у нашего мотоцикла, втянув в неудовольствии голову в плечи, и смотрю на него. Смотрю-смотрю ... А потом кричу как сумасшедший, или как самый счастливейший человек на свете: "У-р-р-а-а!!!", банки в сумке звонко стукаются друг об дружку. Коляска нашего Ижака, в которой я всегда ездил, чудесным образом заимела себе крышу! Шикарный, туго натянутый купол из той самой маминой "секретной" ткани военного цвета возвышался над ней.
- Тихо-тихо. Банки не побей. А-то нам мать всыпет за них знаешь как! Давай, полезай в свою кабину, - сказал, смеющийся отец и откинул наверх квадрат брезента с боку купола.
Дверца в "мою кабину"! И я залезаю в неё и странное, не знакомое чувство охватывает меня. Сколько раз я уже сидел в коляске нашего мотоцикла, в этом знакомом потёртом кресле? 100, 200, 500 раз? Но в тот момент у меня было явственное ощущение, что было это впервые. "Моя кабина! Кабина моего самолёта! Нет, кабина моего танка! Или кабина моего...". Мысли-мысли-мысли. Моё сошедшее с ума от радости воображение разыгралось не на шутку. Я уже был не здесь. В небесных просторах, среди танкового сражения, в подводной лодке в пучине океана, но только не здесь. Отец поставил мне на колени сумку с банками и сбросил сверху брезент. Внутри стало темнее и мои восторженные ощущения ещё больше обострились. Передо мной было лобовое стекло, с широкой полосой брезента по краю, сморщенного в торце, как у трусов, из-за вшитой туда резинки. Стекло служило передней аркой, на которую натягивалась ткань. И ещё было две арки. Одна, что побольше, прямо надо мной и другая, вдвое меньше, сзади меня - за сиденьем. Обе они были сделаны из тех самых алюминиевых трубок, над которыми колдовал в сарае отец. По бокам мне ничего не было видно, только впереди. Только вперёд ! Необычное ощущение. Я сидел и не дышал. Ждал в нетерпении, исполненный сказочного предвкушения, когда же мы поедем. 
 - Юрик! Ну как ты там? Хорошо? - это мама стояла впереди коляски в своём спортивном костюме, плащике и в уже надетом на голову мотоциклетном шлеме, с пластмассовым козырьком на кнопках. У меня такой же кстати, и у отца - тоже. Она махала мне рукой и улыбалась. Мокрые полосы от скатывавшихся вниз по стеклу капель дождя размывали её образ.
 - Хорошо, - тихо-тихо и как-то протяжно произнёс я, скорее больше себе самому, и она не расслышала.
 - Что говоришь?
 - Хорошо! - уже громче, бодрее и убедительнее повторил я и подумал: Какое же хорошее слово - "хорошо". В нём целых три буквы "о".
В дверцу ко мне просунулась мамина рука с двумя хлебными сумками и аккуратно поставила мне их в ноги, чтоб они мне не мешали. Потом внутри оказалось её красивое, в капельках дождя лицо. Она сказала, что бы я крепче держал банки, а то бабушки нам зададут и поцеловала меня. Дрын-дын-дын... Мотор завёлся и я поехал. Поплыл. Полетел… К бабушке.
  Ох, уж этот детский, незрелый, слепой, неосмысленный эгоизм! Только спустя время приходит ясное понимание всего умопомрачительного размаха родительской любви и сердце рассыпается на части благодарственными осколками. Бывает, что эти осколки зеркальными отражениями доносят свою запоздалую благодарность до адресата, но случается, что они своими острыми краями впиваются в болезненное тело совести, не застав в родительском доме уже никого. Сколько раз, вылезая из своей уютной, тёплой и сухой кабины я видел своих уставших отца и мать, мокрых насквозь, забрызганных грязью, промёрзших, но таких счастливых, от того лишь, что я надёжно ограждён от их доли. Конечно, я был им благодарен и тогда, но по-настоящему лишь спустя много времени. Когда сам вдоволь напачкался, намёрзся, нахлебался.



Бадри Горицавия

Отредактировано: 28.04.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться