Изгой

Часть I - Глава I

Только в самую темную ночь,

Когда дум тревожных не счесть,

На пороге, как блудная дочь,

Появляется добрая весть.

 

Из сборника Ремула Кассиуса «Языческий фольклор северных пустошей»

 

 

Отец заявился затемно. Молчал. Только тяжело повздыхал да уселся за бутылку. Знает, точно знает. Плохие вести расходятся быстро. Да еще такая хохма: зверя упустил, лук сломал и нож потерял. Если когда-нибудь сочинят легенду про горе-охотника, то это будет легенда обо мне. Только вот герои легенд обычно живые, а я, скорее всего, таким останусь недолго. Старейшина Видар пугал отправить меня в Белый путь сколько я себя помню, и, кажется, вскоре осуществит угрозу.

Хорошо хоть мне хватило ума лежать тихо - еще одну взбучку от отца я бы не пережил. В последнее время он стал резче обычного и каждый вечер проводил, упиваясь до беспамятства. Стоит пересекаться с ним как можно меньше: я всегда легко вызывал у него гнев, а в таком настроении он был жесток, как зима, а теперь, когда я окончательно все испортил, лучше и вовсе не показываться ему на глаза.

Вот надо было так обосраться! Я даже попал в того оленя, ранил прямо в гузно. Если бы не тот предательский корень, о который я запнулся, то может сумел бы отыскать след, но… Сломать лук и потерять нож? И чем я должен был его взять? Голыми руками? Да что уже там. Верно дети дразнят дураком. Дурак и есть. И руки из жопы, да и вообще...

Дум-дум-дум. В дверь кто стучал. Серпание и причмокивание прекратилось. Снова стук в дверь – громче и настойчивее.

– Кого там принесло? – раздался голос отца.

– Это я, Хаген. Открывай уже, – ответил скрипучий голос.

– Не заперто.

Распахнулась дверь и вместе с гостем в дом ворвался холод и снежная пыль. Я придвинулся ближе к развешенным шкурам, которые заслоняли мне комнату, приоткрыл щелочку и, прижавшись к лавке, стал наблюдать из-под полуприкрытых век.

Хаген, один из старейшин, отряхнулся, присел за стол и выжидающее уставился на отца. Отец сделал несколько глотков из кружки и в ответ уставился на незваного гостя. Хаген был крупным мужчиной, в солидных летах, но вовсе не дряхлым. Лицо и руки его были испещрены шрамами от клинков и старости, но колючие серые глаза выдавали озорной нрав и ясность мысли. Ухоженная борода была стянута шнурками, а левая рука упрямо теребила кисет с дурман-травой. Из всех стариков в деревне он остался единственным, кто мог в одиночку уходить и возвращаться из похода за дичью или двумя-тремя парами ушей наших кочующих соседей. Иногда мне думалось, что Неведомый не властен над эти человеком, уж больно силен и весел он был, несмотря на прожитые годы. Отец же, напротив, выглядел старше своих лет – его старили выцветшие усы, большие залысины и здоровый живот. От хмельной диеты его взгляд становился мутнее с каждым днем, а сам он начал проигрывать своим сверстникам в стрельбе и проворстве. Впрочем, даже сейчас, босой, с развязанными тесемками на штанах, лениво развалившись на лавке, он излучал скрытую угрозу. Все в деревне знали, что характер у него взрывной, поэтому старались не мозолить ему глаза, когда слышали, что отец начинал скрипеть зубами от подавляемой ярости. В гневе он мог устрашить даже дикого зверя.

– Кхм. Вечер добрый. – первым нарушил молчание Хаген.

– Ночь. Чего приперся?

– Даже не угостишь? Где твое радушие, хозяин?

– В бездну радушие, и тебя в придачу. Зачем пришел? – угрюмо буркнул отец, но наполнил вторую кружку брагой и толкнул ее старику.

– Ты я смотрю не в духе, Колем. Сколько ты уже кружек опрокинул? Не многовато ли, а? Ты меня хоть поймешь сейчас, или стоит поговорить в другой раз?

– Если ты пришел стыдить меня, старейшина, то ошибся дверью. Если уж кто и вправе заливать себе глаза, так это точно я. Нет у меня поводов для радости, а для выпивки - предостаточно. Ты тоже пей, да рассказывай зачем притащился, либо уматывай. Я не в настроении чесать языком, но выслушать тебя могу, коли дело серьезное.

– Я хотел поговорить о твоем старшем сыне.

– Неведомый тебя раздери!

– Не поминай его, Колем. В доме его по имени звать – быть беде.

– А то беда уже не пороге – отец фыркнул, – я проклинаю тот день, когда мой непутевый мальчишка свалился и разбил себе голову. Три недели в постели, и с тех пор – как подменили. Не бегал он больше с другими мальчишками, не играл, только бродил неприкаянным по лесу, да думал ерунду всякую. Я столько тренировал его, учил, хвалил, ругал, бил – все без толку. Нет у него желания. А без воли к победе ты не станешь охотником, не станешь воином, не убьешь врага и не накормишь семью. Он сам себя похоронил. Весь вред от головы. С книжонкой еще возится, как южанин. Черт бы побрал того вшивого торговца! Чтоб он издох в овраге, обобранный до нитки, грязный мошенник.

Отец заскрипел зубами, осушил кружку и снова наполнил ее. Какое-то время они молча пили. Отец подпер рукой голову и закрыл глаза. Хаген начал забивать трубку дурман-травой.

– Растить сына только для того, чтобы скормить его волкам. Это вовсе не то, чего я хотел для своего ребенка. Илва плачет по ночам, украдкой, чтобы я не видел. Такой первенец – это позор, но все же он наш сын… А мы ничего не можем сделать. Ты чертовски прав, старейшина – настроение у меня паршивое, и вряд ли оно изменится.

– Что ж, – старик выпустил облачко дыма, – попробую тебя все-таки удивить. Скажи мне, Колем, можно ли помогать человеку, на Белом пути? Припасами там, или доброй компанией?

– Едрить тебя в сраку, Хаген! Ты загадки мне пришел загадывать? Да еще такие хреновые. Сам же знаешь, что нет. Белый Путь – это смерть для тех, кто о себе сам позаботиться не может. Если человек еще нужен Хладу на этой земле – то он явит свою милость. Но помогать нельзя. Нельзя нарушить порядок. Только так мы живем. И только поэтому мы любому дадим отпор.



Артём Баринов

Отредактировано: 23.01.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться