Любка

Размер шрифта: - +

Любка


— Тебя бес что ль попутал, дура окаянная? — бабка Аграфена громко кричит на мать, широко разевая беззубый рот.
Любка беспокоится, бегает вокруг ругающихся женщин по теплой траве, теребит мать за подол холщовой юбки, тянет за собой, что-то лепечет себе под нос.
— Никто меня, мама, не попутал, угомонись уже, на всю деревню тебя слышно. Достала из сундука и сшила. Чего такого? Вот скажи, зачем покойнику панталоны-то? Пять лет новехонькие пролежали. А у меня, вон, ребятенок голышом ходит, надеть нечего, — мать показывает пальцем на Любку, а сама не смотрит в ее сторону. Любка, между тем, продолжает тянуть ее за подол, подальше от разгневавшейся бабки.
— Она же девка! Засмеют на улице, отдай их Ваньке, пусть он носит.
— Ваньке они до колена будут. А ей вон как хорошо, — мать улыбается и легонько шлепает уцепившуюся за нее Любку по мягкому месту.
— Аня, да нельзя же так! Девка в штанах. Испортишь ее, никто потом замуж не возьмет. Попомнишь мои слова… — бабка безнадёжно машет рукой на мать, сплевывает в сторону.
— Не бреши уж! — огрызается мать, после чего треплет Любкину макушку и выходит со двора.
Любка смотрит на бабку, нахмурив темные брови, трет грязным кулаком сопливый нос и натягивает красные шаровары повыше к груди.
***
— Смотри-ка, кто идет! — громко кричит паренек Серго, он сидит верхом на плетне и размахивает палкой, обороняясь от невидимого противника, — Куда это ты направилась, Любка-интель?
— Не твое дело, — бубнит Любка, покрепче прижимая к себе каравай и кувшин с молоком для отца.
Как бы не отобрал, как позавчера. Она опускает голову, отмахивается от назойливых комаров и быстро семенит босыми ногами вперед, в поле. Слава богу, Серго сегодня не до нее, у него идет бой.
Отойдя от Серго на безопасное расстояние, Любка смотрит на свои заплатанные красные шаровары. Третье лето носит, третье лето ее кликают “интель” - интеллигентка. Любка не знает, что это такое. Мать говорит, одно и то же, что и “горожанка”. Якобы только городские женщины носят штаны. А в деревне люди боязливые. Мать в суеверия не верит, а Любка верит. Вдруг и вправду никто ее замуж не возьмет, как бабка Аграфена говорит? Разными способами Любка пытается избавиться от красных шаровар, рвет их, портит, но мать ставит новые заплаты и говорит со смехом:
— Ну и шаровары, Любка! До чего добротную ткань дед себе на панталоны купил! Купить-то купил, а поносить не успел. А ты, глядишь, до свадьбы  в них проходишь.
Любка хмурится, трет кулаком нос и недовольно натягивает красные шаровары повыше.
***
— Любонька, какая ты у меня красавица выросла! Коса густая, черная, глазищи большие, зеленые. Носик картошечкой. Все у тебя ладно, все при месте, — мать расчесывает Любке волосы, любуется на отражение.
Любка смотрит на себя в зеркало, и не видит той красоты о которой говорит мать. Волосы черные, да только пшеничные косы Дашки куда красивее!. Глаза, как у коровы: печальные, уголками книзу тянутся, вот-вот слезы их них брызнут. А нос, верно мать говорит, картошка. Кому такая понравится!
Любка - младшая дочка. До нее у крестьян Петра и Анны рождались мальчики. После третьего крепкого мальчишки, Анна с тоской начала смотреть на каждого следующего новорожденного. Она мечтала о дочери. Господь услышал ее молитвы лишь на седьмой раз. Когда Анна совсем отчаялась, родилась Любка, Любовь. Роды были долгими, тяжелыми. Любка лежала неправильно в материнской утробе. Повитуха Александра перепробовала все методы: измучилась сама и измучила роженицу. В конце концов Любку насильно достали из утробы, точнее сказать выкорчевали.
Синяя новорожденная сперва признаков жизни не подавала, но потом закричала: истошно, громко, наперекор всему. Анна, хоть и сама лежала чуть живая, испытала настоящий восторг - как человек, чье желание, наконец, сбывается.
До пяти лет Любка часто болела. К ней привязывались все хвори. Отец, бывало, подойдет к колыбели, посмотрит печально на бледного, вялого младенца, махнет рукой, дескать, плохой ребенок, не жилец! Но в глубине души сильно любил Любку, мастерил игрушки, ставил на полку рядом с колыбелью. Сыновей же к маленькой Любке мать не подпускала. Не кукла! Слишком дорогой ценой она ей досталась, чтобы делить ее с мальчишками. Братья смотрели на Любку, но играть с ней не играли.
А потом болезни отступили, Любка вытянулась, округлилась, отрастила длинную черную косу, и стала, наконец, похожа на обычного ребенка, а не на тонкую, сухую хворостинку с большими глазами.
Мать часто смотрит на дочь, гладит Любку по темным волосам, любит ее.
***
— Любка, пссс, эй, Любка! Гулять выйдешь? — Васька таращится в открытое окно, того гляди, мать увидит, ругаться будет.
— Нет, не выйду. Бабка совсем плоха, — Любка косит глазом в сторону кровати и торопливо закрывает деревянную створку.
В комнате полно комаров, они садятся на голые руки Любки и на бабкино лицо. Любка опять замечталась и не заметила, как звоном наполнилась вся комната. Придется опять прыгать, ловить каждого по отдельности.
Любка прыгает какое-то время по комнате, потом подходит к лежащей неподвижно бабке, поправляет покрывало на ее высохшем тельце, аккуратно давит комара на лбу и подносит ладонь к морщинистому носу - дышит ли?
— Жених, али кто? — Любка вздрагивает всем телом, подпрыгивает от неожиданного скрипучего голоса. Живая, чертовка! Самой помереть можно, пока ждешь ее...
— Да какой жених! Васька это,  — кричит Любка в бабкино ухо, потом медленно отходит, садится на лавку. Сердце постепенно перестает колотиться, и Любка снова погружается в мечты.
***
— Вырасту и уеду жить в город, — говорит Любка матери в бане. Мать от неожиданности начинает сильнее хлестать ее березовым веником. Любке больно, кожа на спине горит огнем, она сжимает зубы, терпит изо всех сил.
— Кто-то больно ждет тебя в городе! Дуру такую… — мать бросает веник в угол, — Это в деревне ты каждую собаку знаешь, никто тебя не обидит. А в городе одни беды....
Зимой в деревню приезжал городской инженер, молодой парень Сергей. Жил с неделю, пока через деревню тянули серебристые электрические провода. Столько всего рассказывал он про город, этот самый Сергей. Любка не выдержала и влюбилась. И в Сергея, и в город.
“Все равно уеду,” — думает про себя Любка, но вслух этого больше не говорит.
***
— Как это ты, Любка, умудрилась родить? Ведь и парня-то у тебя не было, — хихикают девушки, встретив Любку с младенцем на руках.
— А дети не от парней рождаются, — Любка прижимает к сердцу теплый комочек, — А от любви...
Дома Любка ежится от того, как засмеялись девушки над ее словами. Дура, лучше бы молчала. И так все село о ней судачит.
Она вспоминает, как захворала год назад мать. Деревенский фельдшер сказал, что болезнь страшная и лекарствами не лечится. Анна сильно мучилась. Любка пугалась ее страшных криков, ревела ночами, накрыв голову подушкой и молилась, чтобы матери стало легче. Она знала, что облегчение принесет только смерть, поэтому без капли стыда молила Бога, чтобы мать поскорее умерла.
Похоронив жену, отец Любки, Петр, затосковал, и спустя несколько месяцев, тоже умер - тихо, бесшумно, посреди ночи. Любка осталась одна. Словно во сне, она жила всю зиму, ухаживала за свиньями и коровой. Сама весной сажала огород. Братья были семейные, до Любки им никакого дела не было, она им с детства чужая была.
Летом инженер Сергей снова приехал в деревню исправлять неполадки в работе электросети. Шестнадцатилетняя Любка надела лучшее платье, расплела косу и пришла к нему посреди ночи в каморку при ретрансляторе. Думала, что после той ночи Сергей ее в город увезет, как законную жену. Но Сергей уехал один, а Любка через девять месяцев родила сына.
***
— Любка, у Зорьки молоко пропало, ветеринар придет с утра, не забудь.
— Не забуду, — Любка задумчиво вертит в руках травинку.
— Как Толик? Поправился?
— Поправился. С бабкой Зинаидой оставила.
— Шурик-то что? Жениться не собирается?
— Пьет Шурик. Пропьется, спрошу, — отвечает Любка с грустной улыбкой и не спеша идет к воротам коровника.
Не везет Любке с мужиками. После рождения Толика уже с третьим живет, и все никак семьи не выходит. Все хорошие мужики в деревне заняты, а из оставшихся выбор невелик. Да и все почти пьющие. Ее с ребенком не больно-то жалуют. “Хватай то, что есть, не выбирай!” — советуют замужние подружки. Вот Любка и хватает.
Первый, Пашка, вроде бы согласен был на все, по ночам Любку любил страстно, и Толика принимал, как родного. Утонул в пруду… Второй, Алешка, не смог принять Толика, так и сказал: “Сдавай его в детдом, тогда женюсь. Мне чужой выродок не нужен”. Она тогда Алешку ударила изо всех по лицу, правда, и сама от него хорошенько получила. Ну и что, Алешка Любке и не нравился особо: тощий, рыжий, хитрый. Третий, Шурик, был мужик серьезный, в постели неласковый, зато работящий. Вот только в запой уходил раз в три месяца, вот как сейчас. Старые тротуары у Любки разобрал, а новые положить не успел: запил. Сейчас с месяц, не меньше, грязь во дворе месить...
***
— Стерва, дрянь! Убью, дура!
Любка лежит на полу, прикрывает руками голову. Тело болит так, что, кажется, не подняться ей больше. Шурик подходит к ней, замахивается поленом и изо всех сил бьет по спине. Любка охает, судорожно всхлипывает, задыхается. Теперь точно не подняться…
Толик сидит под кроватью зажмурившись, руками зажимает уши, дрожит. Немного еще подождать, и Шурик оденется, возьмет бутылку водки и выйдет из дома. Можно будет спокойно жить без него до следующего вечера. А потом он снова придет и накинется на мать с тумаками.
— Что ты ему плохого сделала, маманя? — спрашивает Толик у матери, когда Шурика нет дома.
— Жизнь, говорит, испортила, — Любка серьезно смотрит на сына, гладит по жестким волосам, подливает в чашку молока, — Пей давай, не болтай.
Любка смотрит на себя в зеркало: под глазом черный синяк, на щеке кровавая ссадина, глаза красные от слез, а улыбаться совсем нельзя: во рту не хватает двух зубов - Шурик выбил.
Бить ее Шурик начал только после свадьбы. До этого не смел. А как расхрабрился, то бить стал в полную силу. Не жалеет ее, она же у него своя собственная, чего жалеть? Любке некому жаловаться, никто ее не защитит от законного мужа. Наоборот, все на стороне Шурика: бабу прибрал к рукам плохую, гулящую, с обузой. Не мужик, а золото. А плохих баб бить даже полезно.
Любка сжимает зубы, рвет на себе волосы от безысходности, глухо воет в подушку.
***
— Мам, горим! — Толик трясет мать за плечи. Любка смотрит на него пустыми глазами, как будто не понимает, — Мам, ты чего? Горим! Баня горит! Слышишь?
Любка тяжело поднимается с земли, взбирается на высокий берег за бегущим впереди сыном и видит столб черного дыма, поднимающийся от ее дома. Глаза наполняются слезами, она открывает и закрывает рот, но ни одного звука не может выдавить из груди.
Любка ковыляет к дому, видит, что баня выгорела до тла, но на дом пламя не перебросилось. Дом цел. Ее лицо обдает жаром, в глаза и открытый рот летит пепел, горький на вкус. Кругом бегают люди, суетятся, гремят ведрами.
— Наконец-то...
Любка оседает на землю, так и не дойдя до своего двора. На душе хорошо, спокойно. Только ей одной известно пока, что в бане сгорел Шурик. Она сама подперла вилами маленькую деревянную дверь, она сама налила у дверей спирта и бросила горящую спичку рядом, а потом пошла на реку полоскать белье.
Счастье волнами разливается по телу Любки, согревает каждую ноющую косточку. “Белье у речки оставила, надо бы забрать,” — думает она.
***
— Маманя, чего задумалась? — Толик смотрит на мать, та, словно, его не слушает, смотрит в окно - туда, где туман обволакивает поля и лес.
Уезжает Толик. Оставляет ее одну. Только-только из армии пришел, она еще отойти от радости не успела, как на тебе - уезжаю, маманя.
— Что же, сыночек, держать не могу. Лишь бы все хорошо у тебя в жизни сложилось, — Любка поправляет рубаху на широких плечах сына, целует его по-матерински в лоб и утирает передником слезы.
На следующее утро Любка провожает Толика, тот машет ей из кузова старенького грузовика, который удаляется, увозя его от нее, поднимая из-под колес столбы сухой пыли. Любка смотрит по сторонам: мычат коровы, мужики и бабы идут на покос, здороваются с Любкой. Жизнь продолжается.
***
Любка, открыв рот смотрит по сторонам, удивляется высоким домам, широким дорогам, автомобильному столпотворению. О городе она мечтала в далеком детстве, а приехала сюда в первый раз сейчас, когда уже вся голова стала седой. Если бы не Толик, так и померла бы, наверное, не зная, как живут эти самые, городские люди. Получается, сын все-таки исполнил ее мечту. Перед глазами возникает образ инженера Сергея, отца Толика. Интересно, как у него сложилась жизнь, обзавелся ли семьей? Даже лица его Любка вспомнить уже не может.
— Выходи, маманя, приехали, — Толик распахивает перед ней дверцу автомобиля.
“А ведь он в отца своего пошел, — думает Любка, — Такой же умный, статный, красивый. Вон как жизнь свою умеючи устраивает”.
В квартире слышен плач младенца. Любка ставит у порога свой чемодан, снимает потертые туфли, на цыпочках проходит в комнату.
— Приехали уже? — молодая светловолосая женщина с ребенком на руках улыбается, но лицо ее уставшее, под глазами - синие круги. Любкина сноха. Молодая еще, сложно ей управляться с новорожденным одной. Вот Толик и привез мать - в помощницы. Любка берет на руки крошечную кричащую девочку, прижимает к мягкой груди, начинает качать. Девочка успокаивается, засыпает.
— Чудеса! Битый час ее, крикунью, уложить не могу, — вздыхает молодая сноха.
Позже, пеленая младенца, Любка замечает в шкафу красные ползунки. Память вспыхивает, разгорается огнем. Любка в сердцах выдергивает ползунки из шкафа и в приступе ярости рвет их. Не будет ее внучка такой же несчастливой, как она. Не испортят ее красные шаровары!
***
Любка лежит на своей узенькой кровати. Дышать стало совсем тяжело, как будто легкие свинцом налились. Еще немного и на покой. Пожила, хватит ей. По этому поводу Толик с семьей приехали к ней в деревню. Ждут, чтобы похоронить и дом продать. Надо побыстрее умереть, неудобно заставлять их долго ждать, у Толика работа, у внучки Кристиночки - школа...
Много дум передумала Любка за последнюю неделю. Это со стороны кажется, что она ничего не понимает. А она лежит себе со стеклянными глазами и жизнь свою по крупинкам перебирает. Вспоминает то, что приятно вспомнить. Чего больше было у нее в жизни: радостного или печального? Наверное, и того, и другого. Но вспоминает Любка только радостное.
Ни о чем не жалеет Любка. Как смогла, так и прожила жизнь. Некоторые и хуже живут, вон соседка Галька деньги чужие украла и в тюрьму села. А Любка хорошо пожила. Только одно огорчает ее, что семью не получилось создать. Не срослось ни с каким мужичонкой. После Шурика она перестала мужчинам верить, стала бояться их. Почему так сложилось? Сама виновата, глупая была по молодости, ребенка родила без отца. Да и мать рано померла, не успела научить уму-разуму. Или, все-таки, всему виной злополучные красные шаровары? Может, и вправду она в них испортилась в детстве, как пугала бабка?
Любка улыбается от своих мыслей беззубым ртом. Ну как верить в такие глупости? Бабка Аграфена, может, сама и придумала тогда про шаровары, чтоб мать попугать. Вредная была. А как не верить, если все так и сложилось, как она говорила?
Любка улыбается еще шире, смотрит невидящими глазами в потолок. Хорошо на душе, с легким сердцем помирает: вон сын у нее какой, от первой любви рожденный, сама жизнь ему дала и сама вырастила. Грех жаловаться.
— Смотри, Толя, маманя улыбается.
Сын подходит к Любке, наклоняется к ее лицу, осторожно берет за руку, говорит с ней шепотом. Он знает, что мать его не понимает, не видит, но продолжает пристально смотреть в ее высохшее лицо. Внезапно глаза старухи оживают. Одну бесконечно долгую секунду Любка смотрит на сына - вполне осознанно, с нежностью и любовью - так, как всю жизнь на него смотрела, а потом дыхание ее рассеивается навсегда в душном воздухе маленькой комнатушки...



Катя Верба

Отредактировано: 16.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться