Мастер времени.Офелия

Офелия. Волны памяти

Офелия смотрела в окно летевшего паротяга, с грустью отмечая быстро сменявшиеся пейзажи. Это было сродни смене времён года. Когда белый покров снега истончала капель, её иссушала жара. А жару, в свою очередь охлаждали дожди. И так до бесконечности. Из года в год.

Ощущение себя деталью неисправного механизма, у неё со временем прошло. Она рассуждала так – если люди часть высшего замысла, то за сменой пейзажей следует конечная остановка. На которой рано или поздно выходят все. Но часть механизма вышла из строя и отправилась в самостоятельное плавание. Для чего?!

Что за место уготовано ей в плане Великого Механика? И есть ли этот план для Офелии, всё едущей от остановки к остановке четвёртую сотню лет. Из размышлений её вырвал свист механического чайника. Без обиняков заявлявший, что настало время пятичасового чая. Глупая привычка, приобретённая ею за долгую жизнь в Лондиниуме. Проводник, с густой гривой рыжих, словно огонь, волос, нажал кнопку на приборной доске и чайник затих. Словно пленник, свыкшийся со своей участью. Чайный сервиз с эмблемой паротяжной компании, ожидал своего выхода.

— Чёрный, красный, зелёный? – Учтиво спросил скотт, с характерным для его родины выговором.

— Зеленый, — немного подумав, выбрала Офелия, снимая очки для чтения и закладывая так и не прочитанную страницу.

Рыжий проводник шагнул к ней, и коленный сустав его правой ноги, издав лёгкий свист, выпустил струйку пара. Механико-паровой протез, делал походку скотта неловкой.

— Алжир? – Спросила Офелия, глядя на проводника сквозь облачко пара поднимавшегося над чашкой чая.

— Севастополь. – Отчеканил рыжий, одним словом возводя стену отчуждения.

«А-а, — про себя подумала Офелия. — Страна диких московитов, которые дали Империи ощутимого пинка. У стен никому не известного ранее города перемолов - лучшие полки бриттских снобов». А поспешно заключенный мир и щедро оплаченная пропаганда, сделали победу еще более значимой. Хотя ходили разговоры, что волк теряет зубы и пора провести обширную военную реформу. Поставить на службу империи все последние достижения военной науки.

Молодому скотту еще повезло, что медицина не отставала по уровню от военного потенциала, и ему спасли ногу. Ну и что, если в теле теперь будет некоторая доля механики. Зато жив и пригоден к работе. А не пополнил ряды попрошаек у церкви, несущих как ордена свои увечья. Но, конечно, потомок воинственных горцев, военным стал больше не нужен. Видимо, юноша был отправлен в почётную, но не очень обеспеченную пенсию.

Офелии хотелось подбодрить рыжеволосого проводника. Но, увидев сжатые в тонкую линию губы и отсутствующий взгляд, она отступилась. Слишком часто ей встречались люди, которых переварила и изрыгнула война. С виду многие из них оставались прежними. Но это только на первый взгляд. Те раны, что несли они в душе, были намного страшнее видимых остальным шрамов. И далеко не все могли позволить себе курорты Франкии, кушетку у психотерапевта или даже обычную сиделку. Отделавшись чаще всего красивой медалью, империя забывала о них. Королевская власть желала видеть молодцов, которые пройдут сквозь огонь преисподней, высоко неся её знамя и распевая гимн. Но утратившим часть себя в этом бесконечном походе, дома были не очень рады. Поэтому ветераны бесчисленных колониальных войн редко попадались на улицах столицы. Им назначали пенсию и оплачивали проезд в любой уголок империи на выбор. Главное подальше от метрополии.

— Я еще нужен Вам, леди?

— Нет, можете идти. – Офелия улыбкой попыталась сгладить свою оплошность, но это мало чем помогло. Скотт вышел из купе со спиной еще более прямой, чем когда входил.

— Бедный мальчик, — прошептала она, стоило дверям закрыться. – Столько боли в столь юном теле.

Держа чашку двумя руками, она вновь смотрела в окно, переживая свои собственные душевные раны:

Огонь безумных слов того, кому она отдала своё сердце, сжёг её в первый раз. Отринув её своим разыгранным безумием, Гамлет не мог сделать еще больней. Смерть отца сожгла её во второй раз. Сколь хрупким был тогда её разум. И сколь тонки были стены мира, в котором она жила. Они рухнули, не выдержав первой же в её жизни бури, сгорев в пламени отчаяния. И из этих обломков возродился феникс безумия. Отравивший её сознание ядом горечи и печали:

«Вот розмарин – для памяти!»

Сколь многое укрылось за шторами безумия – не люди вокруг, но звери алчные! И нет им числа. Беги, Офелия! Беги! Нет сил противостоять им. Лишь букеты цветов раздвигают стены тьмы. Так мало тех, кто мог её любить. И нет совсем никого, кто мог бы её спасти!

Тот бег был остановлен лишь водой. Вот избавленье! Тёмная вода, ласкаемая тонкими ветвями ивы, манит. Она обещает не прохладу в жаркий день, нет. Она обещает куда более значимое – забвение и очищение. Только для неё. Стать tabula rasa.

Чистым листом. Чистой душой. Чистым сознанием.

Офелия помнит до сих пор распахнутые объятия воды. Нет, это не мужские руки. Они грубы, жестоки и неверны. Они с легкостью принесут в жертву юную Офелию. Нет! Это нечто большее. Что-то глубинное, напоминающее материнские объятия и время, проведенное в её чреве. Те же покой и тишина. Та же чистота. Но с уже проступающим тёмным пятном – бессмертием.