Мёртвые невесты Аполлона

1. О том, как опасно юным девушкам путешествовать одним

четвёртый день до апрельских ид, 64 год[1]

1

- Не тяни время, - вдовствующая матрона Цецина Кальда хмуро смотрела, как её племянница Антистия садится в лектику (носилки).  – Опусти занавесы и нигде не останавливайся. Вы поняли? – грозно сказала она рабам. – Несите её домой и не ленитесь по дороге!

- Ах, тётя… - из глаз Антистии брызнули слезы, но даже залитое слезами её юное цветущее личико не утратило миловидности. Недавно девушке исполнилось двадцать лет, но на вид ей давали не больше семнадцати.

Матрона Цецина смотрела на обращенные к ней с мольбой огромные глаза, опушенные длинными и густыми ресницами, на жалобно подрагивающие пунцовые губы, и видела свою сестру, какой она была тридцать лет назад. Тот же рост, стройность и грациозность движений, та же гордая посадка головы и волосы чёрные, как вороново крыло, как земля в Египте, как змеи злой богини Тривии.

- Слезами ничего не добьешься, - сказала матрона резко и сама опустила занавес лектики, чтобы не видеть этого столь знакомого лица и не терзать душу мучительными воспоминаниями. – Идите!

Рабы подняли лектику и зашагали по направлению к Риму. Вслед за лектикой засеменила молодая рабыня Трибалла, служанка Антистии. Трибалла прижимала к груди корзину, в которой лежали вещи госпожи. Служанка несколько раз оглянулась на матрону, стоявшую у порога своего загородного дома с непреклонностью, достойной богини Юноны, когда она взирала на соперницу Ио, посмевшую забеременеть от её возлюбленного супруга. В глазах рабыни плескались ужас, и ненависть, но матрону это ничуть не смутило. Ненависть в глазах рабыни – разве она стоит внимания? Её не разжалобили слезы племянницы, так что за дело до взглядов рабыни?

Цецина Кальда вернулась в дом задумчивая и мрачная. Вольноотпущенница Реция, поставленная следить за хозяйством, подошла с куском полотна, чтобы госпожа оценила его качество, но матрона отослала её, пожелав уединиться в беседке под платанами и запретив себя беспокоить.

Устроившись в тени матрона задумчиво смотрела на заросли олеандров, которые в этом году цвели особенно пышно. Они цвели почти так же, как тридцать лет назад, когда она, Цецина Кальда, тогда семнадцатилетняя девушка, провожала сестру в Рим, в дом мужа. Сегодня она точно так же провожала дочь своей сестры. Только не к мужу, а к отцу. И словно тридцать лет назад, Цецина Кальда чувствовала себя глубоко несчастной. Нет, не так. Она чувствовала себя никчемной неудачницей, которая ничего не может поделать с превратностями судьбы.

Одним своим появлением племянница разбередила рану, которая, как надеялась Цецина, давно зарубцевалась.

Но девчонка приехала – зло свершилось.

Как же она ненавидела всех этих большеглазых простушек, у которых в хорошеньких головках были лишь наряды и кокетство. Невозможно сказать, кого она ненавидела больше – давно ли почившую сестру или её пустоголовую дочь, которая была точным слепком матери.

- О, я бы убила её, если бы могла! - матрона вскочила и прошлась по беседке – три шага до одной стены, три до другой.

Зачем она приехала, эта дурочка? На что надеялась?

- Но как всё-таки справедливы боги, - прошептала Цецина Кальда, внезапно останавливаясь. – Когда-то я точно так же молила пожалеть меня. Верно, сестра? Но в твоем сердце не было жалости. И я смотрела тебе вслед, а ты уезжала в Рим – счастливая, весёлая и… красивая. Тогда я прокляла твою красоту. Прокляла со всей силой, на которую была способна. И вот моё проклятие достигло цели – ты мертва уже много лет, а твоя дочь валялась у моих ног, моля о жалости, как я когда-то.

Она снова метнулась от одной стены до другой.

Тридцать лет назад она плакала в этой самой беседке – обманутая, преданная, совсем юная и совсем глупая. Тогда ей казалось, что жизнь кончена. Но прошло полтора года, она вышла замуж, родила сыновей, а когда муж умер, стала хозяйкой огромного состояния. Сыновья выросли, состояние преумножилось, и теперь можно было жить в своё удовольствие, наслаждаясь покоем в сельской глуши. И ни от кого не зависеть. Да, были мужчины, которые хотели жениться на ней – на вдове Авла Авилия Флакка, Господина Египта, так его называли. Но она больше не пошла замуж. Хватило с нее и одного мужа – напыщенного, жадного, черствого душой, мужчины лишь по недоразумению. Шесть лет в Египте – шесть чёрных лет. Таких же черных, как змеи Тривии, как волосы Антистии. Жара, чужие люди, гнус с весны до осени и крокодилы, плавающие в реке, как гуси. Хорошо, что Авилий Флакк освободил её от брачных уз достаточно быстро – умер, мир его праху. Если такие люди обретают когда-нибудь мир. Она забрала детей и вернулась в Рим. Но вернулась уже не наивной бесправной девочкой, а взрослой женщиной – богатой и влиятельной. Здесь она узнала, что её младшая сестра тоже овдовела, но горе её было недолгим – вскоре она вновь вышла замуж. За Марка Антистия Вера. Достойный мужчина. Впрочем, сестра умела очаровывать достойных мужчин. Марк Антистий удочерил дочь сестры от первого брака, и она стала называться Антистией. Потом родился сын – Марк Антистий Младший, ничуть не похожий на отца. Скорее всего, это был ребенок одного из любовников сестры, о чем её муж не догадывался. Достойные мужчины никогда не видят очевидного. Или не желают видеть.

Нахлынувшие воспоминания заострили и без того резкие черты лица матроны. Тонкий крючковатый нос придавал ей зловещий вид, как у хищной птицы. Седая прядь надо лбом не добавляла нежности её облику, также как и костлявые руки и плечи.

Внезапно она решилась. Реции, которая пряталась неподалеку, чтобы не попадаться на глаза хозяйке, но придти по первому её зову, было приказано принести чернила, перья и папирус.

- Позвать Гиппия? – спросила рабыня, Гиппий был писцом-вольноотпущенником.



Артур Сунгуров

Отредактировано: 03.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться