Ночи Калигулы. Падение в бездну

Размер шрифта: - +

Глава XVIII

  К утру императора охватила лихорадка. Он лежал, разметавшись среди пурпурных подушек. Друзилла сидела рядом с Гаем и прикладывала холодные примочки к его разгоряченному лбу.

  Лекарь Галот сосредоточенно держал запястье Калигулы – считал, насколько участилось биение сердца.   

  - Харикл? Это ты? – подозрительно пробормотал Гай и попытался оттолкнуть лекаря.

  Ослабевшая худощавая рука безвольно упала на постель.    

  - Нет, Гай Цезарь. Я – Галот, – лекарь снова попытался нащупать пульс императора. – Харикл умер. Его съели крокодилы.

  - Крокодилы... – едва слышно повторил Калигула. Его взгляд снова стал безжизненно туманным.   

  - Как император? – безысходное отчаяние прорывалось в тонком голосе Друзиллы.

  - Болезнь не покидает его, – взволнованно прошептал лекарь. – Дайте ему еще лечебного отвара.

  Рабыня поспешно принесла посудину с коричневым напитком. Друзилла попробовала лекарство и скривилась – настолько горьким казалось оно.

  - Выпей, Гай, – Друзилла прижала к груди голову Калигулы и попыталась влить отвар ему в рот. – Тебе станет легче.

  Гай упрямо стиснул тонкие губы и закрутил головой. Целебное питье полетело во все стороны коричневыми брызгами. Ложка, имеющая форму козьего копытца, выпала из руки Друзиллы. Девушка растерянно оглянулась на Галота.

  - Не беспокойся, домина! Я приготовлю другой отвар, – поспешно успокоил ее лекарь.

  Друзилла молча кивнула. И, отвернувшись, тайком промокнула слезы кончиком покрывала.

  Временами лихорадка отпускала Калигулу. Вытянув длинную шею, он оглядывал опочивальню. И обессиленно откидывался на подушки. Сквозь слипшиеся от пота ресницы он неясно различал собравшихся. Две темные тени у изножья постели – это дядя Клавдий и Тиберий Гемелл. Ждут нетерпеливо смерти Гая! Хоть и прячут нетерпение, вытягивая лица в гримасе соболезнования! Светлая фигура, сидящая рядом, – милая Друзилла. Гай пытается дотянутся к ней сквозь лихорадочный туман, но его пальцы лишь слабо шевелятся. Друзилла замечает попытку брата и ласково касается его ладони. Она склоняется над больным, и Гай с наслаждением вдыхает знакомый, неповторимый запах медового тела...  

  - Любовь моя... – неслышно прошептал он.

  - Что говорит император? – сенатор Гай Кассий Лонгин приблизился к ложу больного. И склонился над Калигулой, приложив к уху сухую морщинистую ладонь.

  - Он бредит, – озабочено ответил врач.

  - И все же, он в состоянии говорить, – возразил Лонгин. – Следовательно, может продиктовать завещание.

  - Какое завещание? – возмущенно запротестовала Друзилла. – Император болен! Оставьте его в покое!

  Гай Кассий Лонгин презрительно осмотрел заплаканную девушку. Как ненавидел ее старый сенатор! Жена племянника, человека честного и достойного! И порочит честь рода Кассиев, открыто живя с императором – родным братом!

  - Ради блага народа римского необходимо назначить наследника, – безжалостно отчеканил он.

  В поисках поддержки Друзилла оглянулась на дядю. Неповоротливый Клавдий подошел поближе и положил ей на плечо пухлую ладонь.  

  - Так нужно, племянница, – мягко заметил он. И улыбнулся неловко. В глубине души Клавдий подумал, что наследником может быть он. Почему бы и нет? Сорок семь лет он терпеливо сносил оскорбления и обиды. Пора повернуться колесу Фортуны.

  Из другого угла выбрался Тиберий Гемелл. Взгляд светло-серых глаз юноши был безмятежно ясен. Губы улыбались доверчиво и немного глупо.

  - Назначь наследника, Гай! Ради блага Сената и народа римского, – просительно проговорил он. И в знак мольбы коснулся колена Калигулы, остро выделяющегося под одеялом.

  Гай ощутил прикосновение и брезгливо шевельнул ногой. Болезненная слабость помешала ему ударить ногой надоедливого Гемелла. Как ненавидел его Гай! Глупая улыбка юного родственника выглядела для Калигулы злобной гримасой.

  «Гемелл ждет моей смерти, чтобы стать императором. Точно так же, как я ждал смерти Тиберия», – подумал Калигула. Лихорадка не мешала думать, не спутывала мысли. Мозг оставался холодным. Только распухший горячий язык не повиновался Гаю. И тело против воли совершало слабые судорожные движения.

  Гай Кассий Лонгин присел у изголовья постели больного. Раб держал наготове папирус и чернильницу с гусиным пером.     

  - Говори, цезарь. Я лично запишу твою священную волю, – голос старого сенатора оставался сухим, хоть лицо приняло подобострастное выражение.

  «Я скажу им мою волю!» – мстительно думал Калигула, искоса глядя на Гемелла и Клавдия. Лица обоих казались ему уродливыми, как у пьяных сатиров.  



Ірина Звонок

Отредактировано: 01.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться