Пятеро мужчин квартала сайя

Глава 5. КРОВЬ И СОЛЬ

Юные девушки не должны ходить в лес. Там притаился черный волк, и стоит сойти с тропы, погасить огонь, заблудиться, как он разорвет на части. Не сходи с пути, бойся волка, избегай плохих людей, храни невинность как покров, защищающий от боли мира. Так издавна говорили тем, кто хотел отправиться в чащу. И все-таки с ними все равно случалось зло, волки приходили к ним домой. Невинность не защищает.

Рика не боялась леса. Она собиралась сойти с тропы и ступить на путь квартала, познать все, что тот ей предложит. Каждая женщина должна встретить своего волка, чтобы поддаться или победить.

Карта с изображением Таро лежала перед ней на столе. Сайя сидел на троне, широко расставив ноги. Художник утрировал длинные ресницы мужчины, очертив чернотой глаза и проведя от них мелкие темные штрихи, похожие на грим. Широкие плечи натягивали ткань одеяния, губы были сжаты. На карте Таро выглядел как суровый, мужественный демон с серебром в ушах. На его колено положил голову черный волк с человеческими глазами, служивший отражением героя. Художник не поскупился с разрезом рубашки, идущим почти до пояса и обнажающим татуированную грудь. Над Таро вставало черное солнце.

Рика могла поклясться, что художник плохо знал сайя. Странно, ведь она тоже видела его лишь дважды, но чувствовала, что карта лжет. Этот Таро был значительно беднее, проще реального, хотя карта и впечатляла. Стилизованное изображение и символы перерабатывали живого человека в создание из мифов.

С остальных карт на нее тоже смотрели мужчины. Почему карты? Разве можно играть людьми?

Слева от самого популярного сайя квартала она положила карту Аки, его ученика. Художник точно поймал контрастность возраста – точно не мальчик, но еще не опытный мужчина. Оборотень, запретный плод. Загорелое лицо, темные губы, широкие брови. Взгляд чуть исподлобья, ловкое и ладно сложенное тело дворового проказника, которого облачили в золото. Аки еще сохранял непосредственность, шероховатость, какую-то диковатую естественность. Его волосы хотелось ерошить, позволяя перехватить руку. Многозначительная улыбка заставляла вспомнить мягкость кожи на ключицах, которую Рика успела попробовать.

На карте юноша-сайя стоял на золотых осенних листьях. Над ним сияла яркая звезда, выделяющаяся на фоне желтых небес. Он облокотился на одну сторону карты, повернув голову в сторону наблюдателя. Узкие бедра обтягивали мешковатые штаны охотника, из ушей свисали длинные цепочки, переплетающиеся с черными волосами, которые спускались чуть ниже ушей. Напротив, у другого края карты, так же боком сидела лисица и буравила Рику взглядом. Лиса и сайя будто были близнецами, вот только Аки смотрел значительно добрее.

Следующим шел Хидео. Эта карта сильно отличалась от предыдущих – мужчина располагался по центру, лишенный одежды, будто заснувший на ложе после ночи любви. Губы его чуть приоткрылись, с них срывалось сонное дыхание. Каштановые кудри скрывали половину лица, но глаза лениво наблюдали за зрителем из-под полуприкрытых ресниц. Лицо Хидео казалось почти невинным, а вот все остальное в картине таковым не было.

Пах мужчины скрывался за краем карты, но рисунок оставлял ощущение подглядывания, о котором знают оба участника. Художник будто влюбился в это искушенное тело, не в силах прекратить рисовать, изображая каждый изгиб. Из середины обнаженного торса Хидео распускался огромный цветок алого мака. Красная, темная сердцевина пылала, и Рике показалось, что сам Хидео – лишь основа, красивая почва для плотских, горящих лепестков. Художник знал свое дело, делая зрителя соучастником в своем преступлении.

Рика смотрела на Хидео и поглотивший центр его тела гигантский цветок и думала, что красота – это бремя. Видит ли кто-то сквозь красоту сайя? Чего они хотят? Каково это – жить в квартале? Она часто читала на лицах людей больше, чем те доверяли словам, и рисунок словно рассказывал драму, историю, терзавшую сердце незнакомого художника. Она провела пальцем по алому маку, но он остался на месте.

Следующую карту она тут же перевернула, не желая встречаться взглядом с отрешенным лицом Кио. Рика знала вожделение, возникающее при взгляде на притягательных соперников, но оно было простым и легко снималось. Вспышка, которую Кио заставил ее ощутить под стоны чужого экстаза, оказалась чувством другого рода. Это желание вторгалось, электризовало тело, заставляло пальцы слегка подрагивать. От нее ускользал контроль, виднелась неизвестная земля. Может, умом Рика и собралась отдать себя в руки мужчин квартала, но чувства противились.

Чтобы доказать себе, что ей нет дела до сайя со шрамами, она и перевернула карту. Но, разумеется, Рика прекрасно запомнила изображение, как и лицо Кио. Достаточно всего секунды.

В карте Кио присутствовала гармония, законченность, которой не хватало на остальных. Изображение заполняла безбрежная синева и спокойствие, оно дышало силой, которая проистекала не из бунта, а из равновесия, внутреннего покоя. Шрамы художник не нарисовал, и это делало лицо Кио пугающе совершенным. Неужели кто-то напал на него уже после того, как нарисовали карту? Кого прогневал Кио?

Сайя сидел лицом к зрителю, его точеное, отрешенное лицо расцветало задумчивыми сапфирами глаз, светлые волосы текли по груди на синее кимоно. Справа в синеве карты висела серебряная луна, но в глаза бросался совсем другой штрих. В открытый рот Кио художник поместил лилию. Это придавало изображению тревожную чувственность, разрушало его чистоту. О таком девушка предпочитала не думать, поэтому взяла следующую карту.

Кацу. Рика вздрогнула, потому что на карте у сайя было лицо.

Кровь и искристая, ядовитая соль. Вино, пятнающее белые простыни. Алые порезы на сияющей белизне.

Ломкая, кривая усмешка, одновременно надменная и трогательная.

Из сердца Кацу торчал целый букет воткнутых туда кинжалов, и капли крови рассыпались у его ног, словно бусины. Рику поражало, как художнику удалось показать равнодушное, почти злое переживание боли.