Пятеро мужчин квартала сайя

Глава 11. МЯГКИЕ ЛЕПЕСТКИ

Люди любят утверждать, что за любые удовольствия нужно платить, что ничто не достается просто так. Они предостерегают от приманки, за которой последует расплата, и трудно их винить в попытках уберечь других от ошибок. Но правда в том, что на свете существует множество бесплатных наслаждений, огромное количество вещей, достающихся без малейших усилий, тысячи сочных плодов, которые так и ждут, чтобы их сорвали.

Вот только о ласках сайя этого сказать нельзя.

Когда Рика очнулась, то лежала в своей комнате под весом встревоженного взгляда отца. За окном певуче переговаривались птицы. Ночью она упрямо доковыляла до дома, и с каждым шагом кровавое пятно на одежде расплывалось сильнее. Рукоять меча будто приросла к пальцам, девушка отказывалась его отдавать до последнего. Когда это все же произошло, мать занялась ее ранами, а затем Рика заснула, как убитая. Скупых объяснений о том, что случилось, оказалось достаточно, чтобы отец наутро отправил помощника в школу гвардии и квартал, чтобы оповестить о смертях.

И отец, и мать Рики умело скрывали беспокойство, как и полагалось людям, продающим клинки для войны, а не для того, чтобы ими кичиться. Но вторжение смерти в повседневные дела не так легко встретить невозмутимо. Не этого они ожидали, отправляя дочь в квартал к мужчинам, ответственным за самых красивых детей Острова.

- Я хочу, чтобы ты уехала, - сказал отец. – Энцо может отвезти тебя на материк хоть завтра. Мы заработали достаточно, чтобы ты могла устроиться там и помогать ему в работе.

Глаза у него были так же черны, а лысая голова и лицо с сурово вырезанными морщинами выдавало человека, который не любит лишние сантименты. Он даже сидел с прямой спиной, как и полагается постаревшему воину. Рика любила разглядывать корявые, покрытые морщинами руки отца, когда тот работал в кузнице.

- На материк, где управляют мужчины, а женщины не могут носить оружие? Это звучит похуже смерти. Я родилась на Острове и собираюсь здесь остаться, - поморщилась Рика, пощупав туго перебинтованный бок. – Я буду следовать тому пути, что выбрала. Либо меня победят, либо нет.

- Сайя и гвардия не помогут тебе от стрел. От кинжала, вылетающего из темного переулка! От мешка на голове! – отец вспылил. – Ты еще молода, сможешь выбрать другое занятие.

Рика фыркнула. Глаза сверкнули презрением.

- Никогда. Ты бы уехал?

- Еще чего! – возмутился отец и осекся. – Я бы не уехал, но ты – другое дело. Ты живешь в более спокойные времена, чем я. Уже нет нужды погибать из-за склок знати. Никто не требует от каждого быть воином, готовым к смерти в любую секунду, люди Острова учатся уважать жизнь больше гибели.

- Может быть, напрасно. Если бы Кио не напомнил мне о гибели, это я лежала бы с распоротым горлом.

Спор умер, не успев разгореться. Спасение жизни никогда не считалось самой важной целью на Острове Яблонь, и это приходилось учитывать. Здесь никто не сдавался, если в этом не было достоинства. Отец лучше других знал своего ребенка, поэтому оставил возражения при себе, положил руку Рике на лоб и ласково потрепал по голове:

- Ты храбришься, Рика. Но иногда нужно показать слабость, иначе превратишься из воина в слепое орудие. Я горжусь тем, что ты защитила свою жизнь, но убийство людей оставляет на душе темный след. Тебе нужно очиститься, отпустить души этих жестоких глупцов.

Рика кивнула, но она не жалела о том, что зарезала двух напавших на нее убийц. Это было справедливо. Их смерть делала ее сильнее.

И все же отстраненное знание не убирало ощущение гнили внутри, осквернения, от которого падающие в окно лучи потускнели и обессмыслились. Ей не хотелось видеть собственные руки. Почищенный отцом меч лежал рядом в ножнах, но Рика осознавала, что прозрение, настигшее ее во время тренировки с Таро, было верным. Оружие красиво, но оно лишь притаилось и ждет, чтобы забрать чужую жизнь, вернуть в прах то, что пестовалось кем-то с любовью. Оно ничего не создает.

- Я смогу участвовать в турнире?

- Рана неприятная, будет мешать движениям, но быстро заживет. Ничего такого, что нельзя было бы стерпеть. Твои друзья из школы будут тебя опасаться, а это преимущество.

Отец убрал руку и покачал головой, порицая сам себя за то, что потакает одержимости дочери, но как и все остальные в семье Тэхиро он не представлял для Рики другого будущего. Меч всегда был продолжением ее руки.

- Пока ты спала, приходил Кацу, некоторое время ждал, когда ты проснешься. А до этого тут ошивался тот пацан, который скоро станет сайя.

- Кацу?

Ярость затлела внутри, прожгла пелену равнодушия.

- Я попросил старых друзей приглядывать за домом, поэтому здесь ты в безопасности. Но в городе защитить тебя я не смогу, - сказал отец. – Отступи на пару шагов, побудь с нами. Тебе нужна передышка.

- Ты кого-нибудь убивал? – спросила она.

- Да, - с неохотой признал отец. – До прихода текущей императрицы и дуэли были не такими, как сейчас. Как ты знаешь, мужчины здесь в цене, и мне пришлось защищать твою мать и нашу семью. Но это было давно. Некоторое время тебя будут преследовать тяжелые мысли, но не забывай - эти глупцы получили по заслугам.

Правильные слова звучали, как должны, но не проникали в душу. Рика посмотрела на стол рядом с кроватью. Белая лилия лежала на нем, а рядом - сложенный конверт, подписанный почерком, которому позавидовал бы любой мастер каллиграфии. Когда отец ушел, девушка развернула письмо. Холодноватый стиль Кио узнавался с первых строк.

«Я знаю, что ты чувствуешь сейчас. Запомни тяжелый взгляд мира, сопровождающий смерть, а затем выжги его сладким вином и губами мужчины. Если дашь трещине расшириться, упадешь в бездну. Кио»

Она скомкала послание и запустила в стену, раздраженная заботой, замаскированной под мудрость, а затем встала. Как это унизительно – ждать очередного нападения, бежать, как зверь, которого собаки гонят по склону.

Мать помогла ей помыть волосы и обтереть тело, наложила свежую мазь, помогла надеть свободную юкату[1]. Жизнерадостная голубая ткань обняла побаливающее от тренировок тело, беззаботно распустились на ее спине и плечах оранжевые и желтые цветы. Грязь смылась, но она не чувствовала себя чище. То, что мир стоял, как прежде, удивляло Рику больше всего.