Пятеро мужчин квартала сайя

Размер шрифта: - +

Глава 21. МАСТЕРА ЛЮБВИ И МЕЧА Ч2

Задняя дверь в комнату наказаний открывалась из узкого, тщательного укрытого в боковой башне коридора. Она скрипела, словно ей овладел демон, и в каком-то смысле так и было – с другой стороны секретную дверь закрывало красочное изображение борьбы героев и нечистых сил. Хидео согласился показать вход, но заходить в комнату наказаний отказались все. За это полагалась смерть. Мона осталась одна наедине с этой веской угрозой.

В комнате было очень темно. Свет едва проникал сквозь задернутые шторы. Некоторое время девушка стояла, привыкая к сумраку, пока не различила темную фигуру в центре полупустого зала. Она сделала несколько шагов вперед, и в тишине затаившейся комнаты ее поступь звучала вызывающе громко. Взгляд выхватывал из темноты то слабый блик на красной длинноносой маске, то тщательно переплетенную рукоять плети.

- Я думал, ты позабыла обо мне, Ханси, - произнес Кацу.

Он слышал шаги девушки, но не мог ее видеть – глаза сайя плотно закрывала алая повязка.

Кацу был обнажен по пояс, а его руки -  связаны за спиной, почти вывернуты. Веревка не только связывала, но и оплетала их, словно тот, кто его пленил, хотел таким образом его украсить. Путы крепкими узлами охватывали голую грудь мужчины. Образовавшаяся неровная сеть впивалась в тугие мышцы, безжалостно сжимала кожу, и та выпукло и бессильно стремилась освободиться.

Вынужденная беззащитность старшего сайя выглядела неправильной. Недозволенной. Такая незащищенность призывает хищников со всех краев леса.  Кацу был надменен и глубоко ранен одновременно. Раны его гордости кровоточили, призывая из глубин души наблюдателя демонов. Тот, кто оставил его здесь таким, создал из человека живую картину, умело распаляющую пороки.

Кацу сидел на полу, чтобы не потерять равновесие. Самолюбие не позволило ему лежать, словно пленнику, или это не было разрешено и являлось частью наказания. Белые хакама, подхваченные куском грубой веревки, закрывали бедра. Бледный живот напрягся.

Мужчина поворачивал шею вслед за звуками ее шагов. Пепельные, почти бесцветные волосы падали на алый шелк повязки. Узкие губы расползлись в усмешке. Прозрачный камень блеснул в его ухе в тусклом луче.

- Кто ты? – его голос изменился. – Я узнаю шаги императрицы из тысячи. И ты не она.

Он не стал дожидаться ответа и добавил:

- Если хочешь меня убить, не медли. Существует множество пыток, которые приносят боль, но не оставляют следов. Думаю, я знаю их все. А интерес человека к таким вещам, как ни странно, быстро потухает.

Даже обезоруженный и не способный сопротивляться, Кацу оставался высокомерным ледяным королем. Цель комнаты наказаний стала ясна – приятно ломать того, кто никогда не подчиняется до конца. Моне стало стыдно держать его в неведении дальше, поэтому она села рядом и медленно стянула повязку с глаз Кацу. Она пыталась не касаться кожи, словно это может оставить на ком-то из них ожог.

- Мона? – ястребиные глаза сощурились, он заморгал. – Что ты здесь делаешь? В эту комнату запрещено входить. Но к чему я трачу слова… От дочери кузнеца не стоит ожидать многого.

Голос окрасился издевкой – от удивления, по привычке. Он хотел оттолкнуть ее грубостью, пока никто не вошел. Запах Кацу тревожил Мону густым отзвуком амбры, сладковатым мхом запретной рощи, следами дыма. Шея мужчины повернулась, стараясь ослабить путы.

- Я принесла воду, - она достала бутыль и поднесла к его губам. - Пей. Несколько дней без воды – это долго. Человек может заболеть.

Он моментально приник к горлышку бутылки и начал жадно глотать.

- Напиток богов! – выдохнул он, напившись. - Без еды я бы протянул, но вода и моя трубка... Знала бы ты, как хочется курить, дона.

Капли потекли по точеному подбородку, упали на перетянутую веревкой грудь, оставили на ней влажные дорожки. Мона старалась не смотреть. Что бы ни говорил Таро, это было тюрьмой – вполне настоящей, а не игрушечной.

- Итак, что привело тебя ко мне? Начинает казаться, что любой причины достаточно.

В прозрачных глазах Кацу зародился азарт. Он медленно выходил из болезненного забытья, в котором пребывал. Сайя осунулся, поблек, но недоверие и тлеющая злость поддерживали в нем силы. Он был пленником, но то, как он держался, поневоле подчиняло.

- Не тебе меня учить, сайя, - Мона отставила бутыль и перешла прямо к делу. - Я знаю про черный галеон, Хану Сайто и ваш мятеж.  Я не могла уйти, не увидев тебя.

Он изогнул бровь, намекая на их близость.

- Откажись от восстания, Кацу. Я не могу скрывать твою измену. Скоро я стану гвардейцем, мечом императрицы. Расскажи ей о плане Сайто сам, придумай причину, толкнувшую на предательство…  Ты лучший лжец из всех, а при дворе это самый ценный дар. Она простит тебя.

- Ты пытаешься ставить ультиматум связанному человеку, дона, - не мог удержаться от иронии Кацу. – Уверенность в милосердии императрицы, конечно, делает тебе честь. Но что, если я уважительно откажусь?

Избыточная вежливость и насмешки неплохо заменяли ему отсутствующее оружие.

- Тогда рассказать о мятеже придется мне.  И ты умрешь.

Слова упали между ними, словно рассыпавшиеся бусины. Мягко, почти деликатно.

Кацу разглядывал обеспокоенное лицо Моны, солнечные веснушки на щеках, усмиренный шнурком пылающий водопад волос. Так странно было осознавать, что, зная о его предательстве, женщина не может оторваться от того, как высыхает на его теле вода. Паузы между фразами удлиняются, когда она старательно отводит глаза. Кацу ценил такую власть.

Он привык к равнодушию императрицы, которой требовалась долгая игра, чтобы ее заинтересовать. Сайя не любил быть ее куклой, но умел. Его не удивляла и привязанность молодых наследниц, которых пронзали его фальшивая холодность и вполне правдивая ярость. Но взгляд Моны, в котором отражалась неподдельная и трудная борьба между злом и добром, его околдовывал.



Ива Годар

Отредактировано: 09.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться