Рыбка в клетке

Размер шрифта: - +

Глава 16

- Вы от Егор Тихоныча? Кажется, вы нашли с ним общий язык.

- Вот именно, что кажется. Чтобы пробить его, нужен танк, не меньше.

- А все-таки вам это удалось. Он радуется, когда вы его навещаете.

- Это была очень красивая ложь.

Она смущенно смеется.

- И тем не менее это так. Он даже с собственным зятем не разговаривает столько, сколько с вами, хотя тот приезжает куда чаще, чем родные дети остальных постояльцев. Он и сегодня приезжал, вы с ним разминулись буквально на полчаса.

- И хорошо, что разминулась. Как бы я объяснила, что приезжаю поболтать с совершенно чужим мне человеком, которому, к тому же, доставляет удовольствие сравнивать меня с землей?

- Что нашли родственную душу?

- Три ха-ха.

- Их было два.

- Вот сейчас вы вылитый Егор Тихоныч. А почему его зять навещает, а не дочь? Она что, работает?

- Она погибла три года назад.

- Я не знала… Так вот почему… Скажите, она была учительницей?

- Простите, не думаю, что я имею право рассказывать вам об этом. Прежняя жизнь постояльцев – их личное дело, и здесь мы уважаем желания рассказывать о своих родных или не делиться ими ни с кем.

- Я понимаю, простите за любопытство.

Она провожает меня до самой остановки, сажает в автобус и машет мне на прощанье рукой так, будто провожает кого-то небезразличного. Странная женщина.

Мне всегда нравились сосны. Не так, как например, «Ой, какая красота, давай здесь сфоткаемся», а как-то по-особенному, по-тихому и по-душевному. Когда я оказываюсь в многолетнем хвойном лесу, воображаю себя огромной букашкой и балдею от счастья. Это что-то бесконтрольное и беззаветное. Пройтись по сосновому лесу для меня все равно, что истязаться веником в бане, тело становится чистым и бодрым. И мелькающие за окном светло-коричневые стволы вводят меня в гипнотический транс. Я вдавливаюсь лицом в стекло и скольжу, скольжу, скольжу глазами по бесконечному ряду неспящих деревьев, и проникаюсь их жизнью, вижу мир с их точки зрения, в которой люди – муравьи, не больше. И, ввергнув себя в транс, я вижу течения их жизни со стороны.

За сотни или тысячи километров от меня спешит на курсы Майя. На улице духота, на ней – глухое строгое платье с маленьким вырезом на бедре. Она заправляет прядь за ухо и быстро, совсем не женственно шагает по переходу, прижимая к себе сумку и не реагируя на просьбы о милостыне. Читает медицинский справочник Паша. Расслабленное тело чуть заметно покачивается в такт движения поезда, на полу – повидавшая виды спортивная сумка. На нем старая, чистая футболка, камуфляжные штаны и берцы, на шее – серебряный крестик на черной веревке; книга в его руках выглядит трогательно маленькой и хрупкой. Вокруг него – пустая зона. В университетском дворе устало улыбается Валерий, пойманный после консультации студентами. Они облепили его тесным кольцом, и он, вежливый до конца, терпеливо и кротко отвечает на вопросы, поглядывая на часы, чтобы успеть забрать Мишу из детского сада. В прохладном кабинете перебирает бумаги Ляля. Отодвигает от себя проверенную стопку и откладывает ее на край стола. Несколько верхних листов резко взлетают, попав под перемолотый воздух настольного вентилятора, и рассыпаются по полу. На скамейке, обмахиваясь газетой, сидит мужчина с маленькой головой и большим животом. На нем та же рубашка и те же твидовые брюки, что были во время нашей встречи, но теперь ему не до ужина – он обильно потеет, и энтузиазма в нем на ложечку. Сумасшедше стучит по клавишам Sамаритянин. Он одет в майку-алкоголичку и треники, справа от компьютера – огромная чашка с застывшим, покрытым пленкой чаем. Пальцы с неровными ногтями рассылают по сети килобайты возмущения, баламутя и без того взбаламученные массы. По лестнице тяжело поднимается Сергей. Я обхожу его со спины, чтобы увидеть лицо – и он впервые передо мной такой: не ухмыляющийся, не возвышающийся, не лукавый. Не демон, а человек. Он вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает его, открывает дверь и сообщает вглубь квартиры: «Я дома!». Дверь закрывается, и меня выталкивает.

- Конечная!

Я просыпаюсь так, словно кто-то за руку вытягивает меня из омута. Не сразу соображаю, куда идти, минуту топчусь на месте, затем, подхватившись, бреду домой.

Если этот наркотический сон хоть в какой-то степени отражает реальность, значит, Сергея кто-то ждет. Кому можно кричать с порога «Я дома»? Близким. Матери. Отцу. Жене. И детям. Но это так не вяжется с тем Сергеем, которого я знаю, с тем, кто уже составил о себе твердое впечатление, что уму непостижимо. Тот Сергей – самоуверенный тип, заигрывающий с официантками и дающий рыбкам рискованные миссии ради блага живущего человечества. А этот Сергей – тот, которого ждет семья. Пытаюсь сложить их вместе – и не могу. Заботливый Сергей – это как честолюбивый Паша. Либо они не складываются вместе, либо у меня туго с фантазией. Но если у Сергея есть семья, зачем он тогда выполняет желания “Золотой Рыбки”? Ведь у него есть на что тратить свободное время, и вместо того, чтобы выполнять чужие желания, он мог бы выполнять желания своих родных. Будь у меня муж или дети, я не стала бы играть в подобные игры.

Забавно, как сложилась моя жизнь с приходом в нее приложения. События одно ярче другого, мысли скачут с предмета на предмет, и все так клокочет и бурлит, что нет времени даже остановиться и оглянуться. И я в самом центре всего этого хаоса.

Паша сидит на скамейке у подъезда. У ног, обутых в берцы, – потрепанная спортивная сумка. Ясно, только с электрички – и сразу ко мне.

- Я тут окоченел совсем, - попенял он мне, - где ты гуляешь допоздна?

- Не ври, на улице плюс двадцать пять. При всем желании не замерзнешь.

- Я светолюбивый, нет солнца – мерзну.



Лина Луисаф

Отредактировано: 06.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться