С любовью, Лондон

Стокгольмский синдром и пирожки бабы Люси

Стоило маме только выскочить за дверь в промозглое и серое ноябрьское утро, как тишину убежища двух почти состоявшихся эмигранток нарушила трель дверного звонка.

Ванговать было бессмысленно. В такую рань могла припереться только Наташка Тихомирова – моя лучшая подруга и одноклассница, теперь уже бывшая, которая жила этажом ниже.

Так я ее и встретила: в мохнатых замызганных тапках, ночной сорочке в синий горох и с зубной щеткой во рту.

— Гуд монинг, Чеснокова! — бодро заявила она с порога и, услышав мое приветственное мычание, потопала прямиком на кухню.

Кто бы сомневался! После Женьки Марченко из одиннадцатого «Б» вторым по значимости в списке предпочтений моей подруги была еда. Особенно, бутерброды во всем своем многообразии: с колбасой; с сыром; с колбасой и сыром; с колбасой, сыром и всем тем, что можно устроить между двумя кусками тостового хлеба. Просто бутербродная маньячка какая-то!

Когда моя свежевымытая физиономия оказалась на кухне, стало ясно, что предсказательница из меня и правда выходит годная. По-хозяйски и от души настрогав на разделочную доску колбасу и ржаной хлеб, подруга дней моих суровых с задранными коленками сидела на табурете и жевала бутерброд.

Ее длинная коса, из которой за ночь выбились непослушные темные пряди, свисала на плечо, домашние шорты задрались, обнажая тощие белые ноги, а взгляд темно-карих глаз был испытующим и озорным.

— Проходи, угощайся, чувствуй себя, как дома, — проговорила я, водрузив на стол рядом с плитой две разномастные кружки, и, ухватившись за ручку эмалированного чайника, тут же отдернула руку. — Горячая, собака! — вырвалось у меня.

— А теперь то же самое, но на английском, американочка, — прочавкала Наташка.

— На английском это не имеет смысла, — обхватив ручку чайника прихваткой, констатировала я с видом декана иняза. — Если я обзову чайник хот-догом, на меня будут смотреть, как на девочку с Урала.

— Ты и так девочка с Урала, — принимаясь за второй бутерброд, напомнила подруга.

— Иди в баню, — уныло пробубнила я.

— Чеснокова, ты чего такая дёрганая? — спросила Наташка, качая головой и сочувственно посматривая на меня.

— Кажется, у меня развивается предполетный синдром.

Я поставила кружки с чаем на стол и уселась на соседний с наташкиным табурет.

— Лишь бы не Стокгольмский, — невозмутимо заявила та. — Хотя сейчас это топчик, — мечтательно добавила.

— Что ты несёшь? — нахмурив брови, спросила я.

— Я, вообще-то, тебя отвлечь хочу, — хохотнула эта ненормальная. — Не грузись, Чеснокова, все будет вэри гуд! Прилетишь, освоишься и закадришь в новой школе какого-нибудь квотербека. Ты у нас девка симпотная, не то, что я. На твоём месте я бы так и сделала.

— Какого квотербека? — задрав на затылок брови, спросила ее. — С моей-то маман мне только и остаётся, что кадрить… справочник по английской пунктуации.

— Ну тут... даааа, зная тёть Юлю, — она понимающе кивнула, приступив к поеданию очередного бутерброда, — если только студент Гарварда какой попадется… или сын президента.

— Гарвард находится совсем в другом штате, а сыновьям их президента, наверное, уже лет восемьдесят на двоих, — и теперь я включила училку современной истории.

— Вот отстой, — пробормотала Наташка. — Ну ничего, зато мир посмотришь… с высоты десяти тысяч километров, — и принялась нагло смеяться надо мной.

— Спасибо за экстренную психологическую помощь. Теперь я точно не боюсь перелета, — прищурившись и растянув губы в подобии улыбки, прокомментировала ее дурацкий подкол.

С бутербродами и чаем было покончено, и мы с подругой перекочевали в мою спальню, чтобы заняться воплощением в жизнь первого завета Юлии Ильиничны.

Шкаф у меня, как у любой семнадцатилетней девчонки, ломился от количества шмоток, но надеть, само собой, было совершенно нечего. Оставалось надеяться, что я со своим стилем примерной девочки, который периодически сменял образ «колхоз – дело добровольное», не буду выглядеть вороной - альбиносом среди толпы учащихся старшей школы Ньюпорта.

Если бы не Рик – новый муж моей мамы, я бы до самой смерти, лет в девяносто девять, причем, от приступа смеха, так и не узнала, где находится этот чертов Ньюпорт! Но, видимо, мама просто обязана была встретить моего свежеиспечённого отчима на той долбаной Международной конференции для преподавателей английского языка в столице нашей родины, чтобы я наконец поднаторела в географии Соединенных Штатов.

— Оставь это мне, — хлопая ресницами, Наташка ухватилась за рукав моей темно-синей водолазки с прорезями на плечах, которую я купила только неделю назад. — Там точно такое не носят.

Я резко дернула обновку за другой рукав, вынудив подругу отпустить ее, и, прижав к груди эту далеко не дешевую тряпку, спросила:

— И с каких это пор в Америке не носят кашемир?

— Блин, я думала, прокатит, — разочарованно проговорила эта беззастенчивая экспроприаторша. — Хотя бы этот отдай, — и уставилась на один из свитеров со скандинавским орнаментом. — Я буду надевать его и вспоминать тебя, — и взгляд такой преданный, как у Хатико.

— Забирай, — я оказалась не в силах противостоять этому ее взгляду.

— И вот это, — теперь в ее руках оказалась рубашка в черно-синюю клетку. — Она такая тепленькая, а зимы тут у нас, сама знаешь, какие, уральские! — и вопросительно уставилась на меня.

— Ладно, бери, — махнула я рукой, продолжая этот аттракцион неслыханной щедрости.



Юлия Устинова

Отредактировано: 27.07.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться