Синее-синее, в тенях и на солнце

Размер шрифта: - +

Синее-синее, в тенях и на солнце

 

 

Марик был чертовым долбанутым придурком, и если вы думаете, что это можно сказать как-то по-другому, то ошибаетесь.

Кира собиралась ему голову проломить, но Грай удержал. Поймал её за руку, хохотнул и пошёл дальше. Кира рванула в противоположную сторону, стискивая кулаки — потому что растерянное лицо Марика вызывало только невыносимое желание врезать по нему от души.

Но Марик — слабак. Поломается, и правда, даже от одного удара. И кто потом им чинить все железяки будет? Герка-кузнец? Он только по-крупному работает, остальное в его толстенных пальцах просто крошится.

А ведь так хорошо всё начиналось.

Кира с Граем столкнулись в маленьком коридоре, она уже шла отдохнуть перед дежурством, он — по делам, перекинулись парой слов, и Грай вдруг сказал, что она очень красивая сегодня, и притиснул её к стене, жарко дыша, впился в губы.

Кире он давно нравился — а что, высокий, крепкий, один из лучших бойцов базы. Поэтому она собиралась немного посопротивляться — для интереса, а потом сдаться. Грай же не дурак, поймет, что Кира имеет на самом деле в виду.

Но зато черт принес настоящего дурака: на шум и возню сюда заглянул Марик, и вот ведь надо же!.. полез её защищать. Её! И от кого! Да она двоих таких как Марик могла бы пополам скрутить и переломать как веточки. А уж сам Грай-то и нечаянно зашибить мог.

Но он только посмеялся. И ушёл.

“Убить гниду мало”, — бесилась Кира, укладываясь спать. “Сволочь, и так никакой личной жизни”, — скрипела она зубами, проснувшись.

— Сдохни, придурок, — процедила девушка, бросая на его и так заваленный железками стол свой шлем. — Проверь.

Марик поглядел на неё исподлобья. Столик у него низкий был, и сидел он за ним прямо на полу, на подстилке. В его мастерской было жарко, и он скинул верхнюю часть комбеза, остался в одной майке. Тощие его руки, выпирающие ключицы — всё на виду. Он робко заулыбался, потом быстро перестал, поняв, что Кира не шутит и на самом деле сердита. Скуластое смуглое лицо немного побледнело — решил, небось, что бить опять будут.

“Смотрит, как собака виноватая, — с ненавистью подумала Кира, — хочет, чтоб мне стыдно было, что ли?”

Марика она знала почти всю жизнь -- они из одного детского отделения были, и учились сначала вместе. Пока не выяснилось, что у Марика ни сил, ни выносливости, и всё, на что он годен, так это ковыряться в разном мусоре.

Она резко отвернулась, чтобы сдержаться и не пнуть Марика или его железки. На тренировках ей всегда препод орал: “Кира, твою мать! Сдерживайся! Что ты лупишь, не глядя?!”. Кое-как она научилась — препод если что, и тычками науку подкреплял.

Взгляд скользил по всем тем бесполезным штукам, которые мастерил Марик в свободное время и развешивал и у себя, и по базе тоже. Конструкции из палок и подвешенных камешков, концентрические круги из проволоки, с привязанными белыми перьями и бусинами, странные мозаичные картинки в рамках: с одной стороны какая-нибудь длинноволосая тетка, а перевернёшь — птица в старинной клетке. Вот смотришь, смотришь, все эти дурацкие обломки и камни, палки и проволока, вроде и ничего, мусор... а красиво, что ли? Некоторые ещё и двигаются, если тронуть, а в кают-компании штука из железок звенит, как… Кира всё не могла подобрать сравнение. Когда никого не было рядом, осторожно качала и слушала. Как вода в дальних коридорах базы, когда протечка из разбитой стены, и по вывороченным камням — ручей? Как мелкие смеются в детском отсеке? Или как чирикает та желтоносая птица, которая живёт в заброшенной фабричной зоне?

Короче, пока смотрела, успокоилась. Когда поймала себя на этом, снова захотела рассердиться, но уже как-то не так вышло, вяло.

— Вот, — тихо сказал Марик и сунул ей шлем. — Извини.

Придурок, извиняется.

— Давай я ещё твой коммуникатор посмотрю, насчет обновлений.

— Не надо, — буркнула Кира, забрала шлем и быстро ушла.

 

Последнее время они чаще ходили в патруль не по окрестностям, а чуть дальше, забирались на север, и даже начали переходить через реку. Безбашенный Пашка прошёл первым через мост, сквозивший дырами. Прошёл туда и обратно, а в середине даже попрыгал, хотя командир патруля шипел в рацию: “Пашка, дебил, голову оторву, если свалишься! На тебе до хрена оборудования! Вернёшься, сука, на три дня отправлю в штрафной!”

Но Пашка никого и ничего не боялся, даже Катрины, которая командовала штрафными и гоняла их в самую задницу, в дальние коридоры базы, чинить обваливающиеся потолки и бить всякую многоногую дрянь.

Хотя вот дряни-то поменьше было. Так-то не особо заметно, но вообще если вспомнить, как было даже полгода назад, сразу станет ясно, что тварей-из-сумрака гораздо меньше.

Командир нынешнего патруля, Хворост, считал, что это не к добру. Что твари уходят, потому что какая-то большая и более страшная дрянь к ним приближается.

Хворост помнил Сумрачные времена, когда умер старый мир. Он никогда не говорил, но Марик как-то подсчитал: по возрасту должен был помнить и то, когда не было мутантов, когда был жив огромный город вокруг.

Но Хворост никогда не говорил о хорошем. Он вспоминал только дурное: серую чуму, засуху тридцатых, полчища безумных, осаждавших базу. Ещё крылатых тварей, плевавшихся кислотой. И то, как много лет небо закрывали чёрные пылевые облака — в самом начале Сумеречного времени. И ещё Хворост всё боялся, что времена эти вернутся.

Кира жуть как не любила его слушать — ну его, думать о таком. Куда лучше Грай говорит.

— Мы сильнее, чем они, — объяснял он. — Сколько наших пострадало последнее время? Да фигня, по пальцам руки пересчитать. А они дохнут. Лезут и дохнут. Лезут и дохнут. Самые тупые сдохли, а те, которые умнее, уже не лезут. И не будут лезть.



Ярослава Осокина

Отредактировано: 01.06.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться