Сказки старого Волхова

22

После пира для всех северных гостей приготовили баньку. Причем отговорки ни в какую не принимались. Какой-то блаженный старец в белой одежде рассудил, что норманнам надо обязательно смыть грязь и пот, накопившиеся за долгое плаванье. Ну и, что-то там намекнул о заразе, гуляющей по западным землям. В его словах была правда: страшная хворь косила как суровых франков, так и женственных латинян. На телах одних больных набухали кожаные волдыри, другие мучились странными сыпями. Мерли несчастные поголовно и спасения не находили. Бывало, пустели целые деревни и небольшие города. Чем теплее страна, тем более в ней плодились крысы и приставучие насекомые, что пили и отравляли людскую кровь. Ульрик был абсолютно уверен, что на его кораблях нет никакой хворобы. Ведь они долго шли по соленому и холодному морю, а соль, как известно, губит всякую гниль и пакость. Да и холод полезен мужескому телу, целителен. Однако, пришлось уступить славянским традициям.

Конечно, помыть всех многочисленных северян невозможно. Поэтому славяне уступили –– велели идти в баню только тем, кто уже сошел на ладожский берег и будет участвовать в торговле. Это ближники Ульрика. Человек десять-пятнадцать.

Сначала в баню отправились простые воины, проверив, нет ли какого подвоха. Мылись парами, дабы не создавать толчею в маленькой банной избе. Ульрику и Адольфусу достался самый последний тяжелый пар.

В предбаннике служки вежливо попросили оставить не только одежду, но и оружие. Объяснили, что для гостей радеют, дабы сгоряча не покалечились. Ульрик наотрез отказался расстаться с волшебным молотом, объяснив, что будет помешивать и разбивать им угли. Банный холоп тут же предложил старую обуглившуюся кочергу, но Ульрик упрямо настоял на своем.

Отворили дверь, осмотрелись. Ладно срубленная банька источала белый душистый пар, пахнущий березой и травяными настоями. По стене предбанника развешаны березовые сухие веники, и парочку норманны прихватили.

Жарко и трепетно внутри, лишь маленькое оконце, затянутое пузырем, глядело наружу. Совсем крошечное, только малый зверек и пролезет. Это Ульрик сразу приметил, потому молот оставить отказался. А как закроют его в тесноте да запарят до смерти? Навряд-ли, конечно, Жирослав на такое злодейство пойдет, но все-ж опасаться надо. Любой природный норманн, привыкший к чистому открытому морю, внутри дома, особенно чужого, себя неуютно чувствовал. Тем паче, в маленькой жаркой баньке, где долго сидеть нельзя, но и мало без толку.

Дверь протяжно скрипнула, и они осторожно протиснулись вовнутрь. Ульрик сразу приметил, что в баньке действительно очень тесно. Парная да мыльная. В мыльной лишь две грубые лавки с ушатами, в парной –– печь да деревянная бочка с холодной колодезной водой.

Немного помылись в мыльной, удалили с плеч и подмышек пот и смрадные запахи, потерли тела щелоком, настала очередь и попарится. Эх, хороша русская парная! Ульрик молот в угол поставил и присел на лавку, греясь, впитывая в тело жаркий целебный дух. Адольфус меж тем плеснул ковшом на черные угли, вода зашипела. В воздух поднялся густой молочнистый пар, и молодой воин начал быстро разгонять его, махая душистыми вениками. Воздух сразу же накалился и стало так жарко, что обожгло самые кончики ушей.

–– Давай, ложись, молодой! –– буркнул Ульрик. –– Я тебя вениками от души оприходую.

Адольфус растянулся на лавке лицом вниз, подставляя сильную мускулистую спину. Могучая жилистая рука Ульрика не жалела молодого варяга. Хорошие хлесткие удары вдоволь нагулялись по спине вверх-вниз, не забыв и про ребристые бока. Досталось и сильным ногам, особенно Ульрик уделил внимание пяткам. Нужно как следует разогнать по телесам кровь, ибо скоро придется много ходить, что после плаванья непривычно.

Затем они поменялись. Теперь уже Адольфус, как мог, охаживал своего конунга березовыми прутьями, да так расстарался, что местами веники осыпались, растеряли листья. Это сразу отметилось темными царапинами на кряжистых ляжках Ульрика.

Замлел, разнежился Ульрик в русской парной. Стал беззащитным, как младенец новорожденный. Голый и чистый. Глаза перьями совиными закрылись, сладкой истомой повеяло, и сквозь дрему и забытье странный шепоток послышался: «Не ходи на Руссь… Не ходи…»

Ульрик мотнул головой, пытаясь развеять наваждение, но голова вновь тяжелела, закрывая веки, погружая в томительную дремоту, и тогда он вскрикнул:

–– Поддай жару! Плесни горяченькой!

Молодой варяг засуетился, отбежал к ушатам, где колыхалась заботливо подогретая вода. Стукнул ковшиком, желая зачерпнуть теплой водицы. И заорал внезапно:

–– А-а-а-а!

–– Что, обжегся? –– Ульрик обернулся и увидел, что Адольфус мелко дрожит, жмется к темному углу.

–– Там… –– варяг показывал пальцем на ушат и продолжал трястись. Пот выступил на его лбу испариной, а глаза словно остекленели.

Ульрик усмехнулся в рыжую бороду и решил сам посмотреть, что за лягушку Адольфус в обычном ушате увидал. Встал, подошел ближе и обомлел. Сверху кадки плавали красные вареные раки и еще живыми казались. Ибо усищами противно шевелили да клешнями угрожающе щелкали.

Не успел подивиться Ульрик, как с верхнего полока раздался противный истерический смех. Оглянулся, а там, к самой каменной печке прижавшись, сидит лохматый сморщенный мужичок. Очень неприятный и пахнет чем-то гнилостным. Лицо закопченное, а глаза желтые, будто совьи. Усищи длинные прямо на грудь волосатую свисают.

–– Не ходи на Руссь… –– прошелестела нечисть славянская. –– Не ходи… –– и кривым пальцем с длинным ногтем пригрозил.

Ульрик лишь усмехнулся, взял ковшик, да плеснул на чудика кипяточком. Думал –– обожжет да отвадит. Как бы не так. Старикан заверещал неистово, взвился над полоком и прыгнул, аки кузнечик, прямо на грудь Ульрику. На пол дощатый с легкостью повалил, и где только силы взялись в таком немощном теле. Волосатыми пальцами за плечи уцепился, и давай до крови царапать. Вцепился, как клещ, не оторвать. Рот нечистого распахнулся, смрадом разит, зубы гнилые прямо к шее потянулись.