Сказки старого Волхова

24

Заплутал Матвей, аки шел назад. Позабыл дорогу и совсем с пути истинного сбился. То лесами темными, то буераками непролазными топал, в болотах гибельных по уши тонул. Видимо, водил злой лешак его беспрестанно. Блудил-водил, но не убивал до смерти. Много зверья Матвею по дороге встретилось. И от волков отбивался, от медведя кудлатого прятался, и даже рысь –– кошку лесную, в глаз стрелой поразил. И показывался временами лис белый, мордой пушистой качал да пропадал снова.

На закате третьего дня пришел Матвей к большому серому камню. Огромная скала высилась на перекрестке звериных троп, вся замшелая. По краям брусника пробивалась, красный мухомор торчал сквозь звериные кости. И три черные птицы сидели на вершине, кричали противно. Не тронул их Матвей, хотя палец уже выбирал каленую стрелу из колчана. Помнил то, что нельзя просто так душу забирать, хоть человеческую, хоть звериную, хоть птичью. А на валуне проглядывали письмена. Древние, непонятные. Хорошо, что вместе с буквицами еще и знаки имелись. Стрелочки да незатейливые картинки. Одна стрела налево указывала, рядом башня черная нарисована, другая –– направо –– гора с желтой пещерою, а напрямки –– белая черепушка человеческая. Поразмыслил Матвей и понял, что направо пойдет –– попадет он вновь в царство змеиное, куда путь заказан врагу гадючьему, прямо идти –– смерть ждет али земля мертвая неживая, а вот к башенке сходить –– самое то. Ну и тропка ладная налево как раз начиналась. Березоньки так и тянули свои веточки, ласкали по усталым плечам. По этой тропе и пошел Матвей.

Шел Матвей по лесной тропке да дивился краю северному. Местность скалистая, борами сосновыми покрыта да ягодниками богатыми. Чистые светлые леса, нетопкие да сухие, в одних лаптях ходить можно. Богатые живностью заповедники. Что рыбы непуганой, что дичи податливой, –– в урочищах всего вдосталь. Хорошо промышлять, заманчиво. Добрый зверь, ленивый, откормленный. Разжирели зверушки опосля теплых зим. Да вот только охотиться уже нечем. Оружия кот наплакал... Все в дороге долгой сломалось да поизносилось. Лук потрескался, когда в болоте тонул, стал негоден для ратного боя. Засапожник потерян, когда от волков в ночи отбивался. Из оружия лишь добрый меч и остался. Рубаха истрепалась, штаны на честном русском слове держатся. Не вой, а бродяжник сирый, калика перехожий. Да и лошади нет. Жаль, добрая была животинка.

Лес поредел, и показалось небольшое, затерянное в глуши селище. Но какое-то тихое. Ребятишек-озорников не слыхать, топорики не стучат в руках удальцов, да и петухи молчат. Лишь одинокая кукушка, вестница смерти, кукует-аукает.

Побрел дальше Матвей. Ставни скрипят, двери изб перекосились. Огороды стоят некопаные. Все опустело да позаброшено.

На малой лавочке сидел древний сгорбленный старик. Белый, как снег; глазастый, как сыч; старый как пень. Как только Матвей ближе подошел, старец ухом лениво повел и поглядел оценивающе.

–– Воин! Богатырь земли русской! –– махнул бородой старик.

–– Что? –– ответил Матвей.

–– Помощь нужна. Моя бабка с внучкой в лес поперлись, неразумные. Пригляди за ними.

–– Давно?

–– Туда иди, быстро нагонишь! –– показал еле двигающейся рукой старец. –– Чую я –– недоброе за ними крадется.

–– Что за напасть?

–– После узнаешь. Поспеши.

***

Старуха внимательно смотрела на Матвея, держа за руку маленькую веснушчатую девочку. Одеты просто: сарафаны, белые платки да деревенские лапти. Обе с плетеными корзинками, знамо грибы да ягоды собирали. Добро дело. Первые красноголовики уже должны к солнышку тянутся. Да и земляника солнышком наливалась.

–– Здравствуй, бабушка, –– поприветствовал Матвей.

–– И тебе доброго пути, мил человек.

–– Что за напасть у вас в селе произошла. Почему тихо так? Не слышно ни детей, ни звонкой девичей песенки, ни молодецкого посвисту?

–– Ой, нелегкая беда приключилась, мил человек. Уже лет двадцать, как обосновался в наших краях некий боярин. Он виною всему.

–– Неужто голодом народ морит?

–– Про то не ведаю. Но знаю, что в замке его черном всяк русский человек свою погибель находит. И девы младые, и парни удалые, и дети малые. Лишь стариков не трогает этот проклятый душегубец. Ну, мы и сами помираем скорехонько. И вот таких, как селище наше, –– окрест три на восемь, иль три на девять погостов. Да в каждом по двадцать-тридцать дворов. И все уже вполовину повымерли. Обезлюдел русский север.

–– А что князь ладожский не следит? Жаловались? –– удивился Матвей.

–– Ну, нашему боярину проклятущему даже киевский князь не указ. Да и не боярин он, а Граф. То ли имя, то ли прозвище, не знаю. Так себя величает. Не русский он, а рода норманнского. Что ему славянские души? Не щадит, не жалеет. И ведаю я, что деньгу полновесную Граф платит в княжью казну исправно, а что на своей вотчине творит –– князьям и знать не хочется. Ибо ленивы они да жадны.

Потупился от слов таких Матвей. Помнил, что за хулу на князя любого смерда пороть положено. Да и смерти предать незазорно. Но промолчал на это, другое спросил:

–– А ты, бабушка, можешь показать к нему дорогу? К Графу этому?

–– Не ходил бы ты туда, милок! Дурным словом меня помянешь! –– прошептала старуха. –– Много странного там, смерды балакают, творится. Злое проклятое место.

–– А в чем странности? –– опешил Матвей.

–– В селе бают, что черный Граф –– не смертный человек, а вечный, аки кощей! Сто лет живет и ничуть не стареет. А вечный, потому, что жизни людские пьет, аки молоко парное. То ли девиц юных губит, то ли деток малых. Досуха кровь, ирод, высасывает, молодой жизнью свои силы восстанавливает. Вот и живет вечно, аспид!

Матвей призадумался. Можно ли верить древней старухе. Вот заболтала, ведьма!

–– Да, надоть мне туда идти, позарез как нужно. Покажи, бабушка! –– взмолился Матвей. Еще пуще прежнего захотелось Графа увидеть, а нечисти он сызмальства не боялся. Леших за версту чуял, русалок за волосья таскал еще постреленком.