Сказки старого Волхова

32

В чистой березовой роще очнулся Болеслав. Южный ветер ласково теребил верхушки деревьев, нежно холодил кожу. Незатейливо пели синицы, вереницей летали бабочки, наслаждая взор.

Добрый конь приник к самой земле, и медленно сполз Болеслав на зеленую девственную траву. Силы оставили его, члены ослабли от устали, перед глазами колыхалась белесая дымка.

Закрыл глаза Болеслав, весь сжался, как новорожденный, не глядя на мурашей, что деловито сновали по сапогам. Смежил веки, расслабился и лишь отцовский меч цепко прижал к себе, словно малое дитятко. Уснул безмятежно.

И начали сны казаться дивные. Увидел отца своего, Усыню. И какая беда с богатырем приключилась! В черной грязи погибельной, в болотной непролазной топи сидел Усыня по самое горлышко. За березу хлипкую держался, но не выползти ему из кромешной болотной слякоти. Одной правой рукой ствол березовый дергал-перебирал, а левая-то рука где? Почему сам себе не поможет? Кричал богатырь, ревел, аки медведь раненый. И власы седые летели по ветру холодному, и слезы тяжелые падали с очей, словно белые бусинки. Да в юрких комариков обращались. И летели те комарики да нещадно жалили Болеслава в подмышки, пред глазами сновали, настойчиво забирались в волосы. Но не знал сын неразумный, что делать надобно! Лишь махал мечом чудодейным, пытаясь от насекомых отбиться. Да бестолку все! Не поразить комара железкою, да и отца из болота не вытащить! Все глубже и глубже Усыня погружался, вот уже вода доходит до самого подбородочка. Кричал Болеслав в бессилии и ближе подойти опасался, ибо и его ноги уже скрывались по голени…

 

Тур! Турдук! Турумдук! Турумдук! Тук! Тук!

 

Очнулся Болеслав от веселого перестукивания. То дятел в шапочке красной долбил сосну засохшую. Ибо день стоял уже в разгаре полном, и солнышко ясное давно свои руки теплые распростерло. Землю согревало и дарило жизнь всему сущему.

Задумался Болеслав, вспоминая все, что приключилось. Огляделся, прислушался. Конь –– рядом, заржал, гривой махнув. Осмотрел Болеслав поводья: следы зубов углядел. Будто зверь какой уздцы погрыз. Странно.

Бросил взгляд на меч чудодейный. Вот он, клинок волшебный, всеми цветами радуги переливалась сталь зачарованная, солнечными лучами, как младенец, играла. Все три обломка слились крепко, сошлись воедино. Огонь перунов да яд змеиный вещь волшебную скрепили-склеили. Попробовал вновь Болеслав поднять меч чудодейный, но тот опять к земле настойчиво потянул. Лишь на высоту сапога и удалось приподнять клинок. Да и в руках держать в тягость. Клонится меч к земле, словно осинка слабая. Тяжкий булат будто гирями пудовыми обвешен. Как воевать таким?

–– Неужель, не понял еще? –– раздался рядом глас укоряющий.

Обернулся Болеслав –– опять сидит перед ним птица волшебная. С главою женскою и пером птичьим. Прикорнула на ветке, перышки чистит, хвостом поигрывает. А в глазах великая мудрость светится.

–– Меч не будет служить хозяину новому, пока старый жив еще… –– махнула ресницами.

–– Жив отец мой? Жив Усыня?! –– возрадовался Болеслав.

–– Морена за ним ходит, да еще не нашла… Но сам знаешь, в большой беде твой родитель. Не спасешь –– погибнет, и тогда ты отцовским мечом владеть будешь безраздельно.

Побагровел Болеслав.

–– Не нужна мне сия железка чудная! –– раскрыл ладонь, и брякнулся клинок наземь, зашипел гневно, дымясь в холодной росе. –– Лишь бы жив мой отец был! Ну-ка, сказывай, где искать мне его!

–– Дурак! Подними меч! –– глаза птицы хищно вспыхнули. –– Тебя что, прошлая злая ночь ничему не научила? Неужто забыл, что не только ты –– сын Усынин? Запамятовал, что враг змеетелый за сим мечом охотится? И что нужен ему клинок волшебный на погибель человеческую?

Стыдно и горько стало на душе. Засвербело, пригорюнилось. Кликнуло, аукнуло и потянуло, словно в омут бездонный. Слезы с глаз тяжелые покатились. Так опротивело, будто предатель он не только отцу своему, но и всему роду славянскому. Опустил глаза Болеслав, протянул руку к мечу, жаром пышущему. А меч шипит и горит, словно в печи кузнецкой.

Вздохнул Болеслав. Сжал зубы и через силу, через боль нетерпимую поднял клинок чудодейный, хоть и жгла сталь кожу нещадно, пузырями покрывая. Но через мгновение остыл клинок, и мягкой прохладою излечил длань обожженную. Будто окатил водой колодезной да бальзамом целебным ожоги затянул.

–– А где сейчас Усыня –– не ведаю. Но вижу сквозь ткань худую времени: скоро найдешь ты отца своего…

Сказала и крылом разноцветным главу прикрыла. Болеслав подошел ближе, желая еще что выпытать, а птица чудная в разны стороны крылья расправила, перья распушила, гневно крикнула да в облако пыльное обратилась. Завертелась волчком быстрым, завьюжила ветром северным, да и сгинула. Лишь пару перышек на белый карельский мох обронила.

Не успел еще Болеслав от этого дива отойти, как тихое кряхтение с левой стороны услышал. Обернулся, а там на роздыхе Штырь обретается. И весь какой-то побитый, замученный. Одежда в клоки изорвана, обувка кашицы просит, а на грязном теле следы кровавые. Лицо руками прикрывает да стонет-кряхтит, словно дед древний на одре смертном.

–– Эй, приятель? А где ж твое золотое яичко? –– усмехнулся Болеслав.

–– Пляпала яисько… Пила солетое, а стало плястое! Апманул змий!

Болеслав еще энтого пройдоху поспрошал и, хотя с трудом разобрал, что случилось, но главное понял. Змеетелый не настоящее золотое яйцо в пещере своей хранил, а обычное. И судя по тому, как за яйцом бросился, дорогого оно стоило. Непомерно дорого! Видать, потомство его, змеиное. Хранил страхолюд свое яйцо, как зеницу ока. Среди прочего богатства прятал, а сверху златой краской покрыл для отвода глаз. Считал, что среди горы златой затеряется. Да вот только не учел вражина, что для ловкого татя главное –– самый большой золотой предмет стырить! Зачем лезть в пещеру со змеями ради монет да цепочек? Если уж воровать, то по-крупному. А больше, чем яйцо золотое, там ничего и не было.



Вадим Кузнецов

Отредактировано: 28.04.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться