В терновый куст

Размер шрифта: - +

Пролог

      Пожалуй, несколько дней назад я умер.
      Отрицать этот факт по меньшей мере малодушно. Более того, следовало бы с мужеством признать это еще раньше, но я избегал подобной откровенности до последнего. Я был нечестен сам с собой целых четыре дня — столько прошло с тех пор, как я вернулся домой и вот оказался один на один с листом бумаги. Хотел бы я сказать, что этот лист чист так же, как моя совесть.
      Вот к какой лжи я привык. Такой ложью я потчевал себя исправно, словно по предписанию врача, всю жизнь; с особым усердием — последние три года.
      Но сегодня я подведу итог. Это может занять несколько дней — вспомнить то, что во имя здоровья рассудка надлежало забыть. Я действительно старался. Похоронил память заживо — однако, согласитесь, это по меньшей мере неэтично. Но гроб заколотили давно, и за три года земля вобрала его в себя и уплотнилась.
      Оказалось, достаточно четырех дней, чтобы разворошить могилу. Достать гроб. Осталось вытащить гвозди, прямо этими пальцами. Подковырнуть ногтями. Наверняка все обломаются. Хоть какое-то физическое воплощение той боли, что вгрызлась в мою душу.
      Ничего, кроме нее, и не осталось.
      Я не друг. Не муж. Не отец. Не целитель. Не спаситель. Не следователь. Не судья.
      Человек ли я?
      Вряд ли.
      Только седая пыль.
      Чистый лист и предельная честность. Никаких условностей и ясность мысли.
      Ни одному живому человеку эта рукопись не повредит — просто потому, что все, кто рисковал бы подвергнуться опасности разоблачения, мертвы. Три года прошло с той поры, когда они все (все, все!) дышали… двигались, говорили, мыслили и чувствовали; прятались от солнца, подставляли лица ветру, листали книги, ели ягоды, пили вино, тонули в весеннем цветении и необратимом приближении конца; они все жили — три года назад — и вот сейчас мертвы.
      Никого не стало. Как и меня.
      Я должен был понять это хотя бы месяц назад, еще в апреле, когда я встретил Майкла.
      Тут пригодится запись из моего дорожного дневника, который я откровенно забросил в последний год — ибо предпочел совершенно безвылазно осесть в здешних краях, куда и перебрался после смерти жены: еще дальше, еще глубже той прелестной деревеньки, где пролетел быстротечный срок нашего супружества. И вот после ее смерти я оказался перед выбором: смешать свою скорбь с городским смогом или же замшеть печалью в домишке на отшибе самого глухого местечка Юго-Востока*. Я выбрал второе, потому что тут вдоль садовой дорожки растут колокольчики. Ее любимые цветы.
      И все же, Майкл. Если бы не встреча с ним, этим последним живым напоминанием и свидетельством кошмара прошлого, я бы и дальше влачил жизнь человека достойного, последние силы употребляя на подобное лицемерие. Однако Майкл напомнил мне, что я вновь заблуждаюсь: человек я недостойный.
      Два года назад я бы еще бросил на подобное обвинение перчатку; сейчас же я посоветую порядочному человеку побрезговать. И руки мне не подавать. Слишком многим я таковую протягивал, чтобы все равно подвести. Оплошать. Предать.
      Майкл Дроуэлл, конечно же, все это прекрасно знал, однако скрепил наше прощание рукопожатием. Ладонь мою до сих пор жжет та искренность, с которой он захотел прикоснуться ко мне тогда, на перроне.

 

Из дневника Джорджа Брайтона, 15 апреля, 1893


      «…По дороге из Севенокса пришлось погостить у Стивена Покерса. Покерс уже второй год все так и прохлаждается на должности преподавателя философии в одном интернате. Местечко тихое и незаметное, если бы не поломка поезда, никогда бы не вздумал намеренно здесь побывать. Покерс, несмотря на спонтанность моего вторжения, оказал радушный прием. Весь вечер мы просидели, вспоминая былое, причем вспоминал в основном он. Конечно, Покерс делал слабые попытки разговорить меня, но надежды его пошли крахом — я всегда избирал роль слушателя, что уж говорить о том, как это укоренилось во мне теперь! Болтал он много, в своей обычной манере, подливая и себе, и мне недурственного красного. Разошлись мы далеко за полночь, Покерс любезно предоставил мне комнату. Довольствуясь сообщением со станции от механиков, что отправка непременно произойдет к полудню следующего дня, я воспользовался гостеприимством приятеля.
      Наутро Покерс презрел общий завтрак и вновь разделил трапезу со мной, а после, пользуясь свободным получасом до начала занятий, вознамерился провести мне экскурсию по интернатским просторам. От нечего делать я принял его предложение, и так мы прошли по аллеям и лужайкам для крикета, осмотрели каждый угол низенького григорианского особняка с пристроенными совсем недавно флигелями: в них селились воспитанники. Всю дорогу мой приятель неустанно, в своей манере, болтал, а когда мы подошли к дверям, указал мне на одного из учеников. Я что-то дежурно ответил, изрядно пресытившись беседой, но Покерс не унимался, выдавая колкие характеристики очередному своему птенцу:
      «Племянник нашего попечителя. Оттого и злостный прогульщик (в особенности моего предмета), но юноша сам по себе одаренный и наделенный очарованием, даже с избытком — а потому выдерживает без труда не только экзамены, но и взбучки от директора. А впрочем, попробуй повысь голос на мальчишку с фамилией Брескет!..»
      Во внезапном смятении, вызванном то ли кратким описанием, слишком напоминающим мне одного человека, то ли упомянутой фамилией, я попросил его повторить.
      «Майкл Брескет, говорю…»
      Брескет. Майкл Брескет. Воспоминание воскресло в моей памяти в тот же момент, как мальчик, будто бы поняв, что о нем говорят, подошел. Дети меняются чересчур быстро. Однако в свое время я насмотрелся на породу Дроуэллов сполна, чтобы сейчас без продыху отмечать в мальчике черты то одного, то другого из его многочисленных родственников. Когда-то многочисленных. Яркие глаза его матери смотрели на меня пристально и в то же время отстраненно, но сам взгляд этот был явно отцовский, и стоило мне отметить это сходство, как губы мои непроизвольно поджались.
      Майкл же узнал меня мгновенно. Ему оказалось уже одиннадцать лет, здесь он учился второй год.
      Покерс со звонком оставил нас, а мы с Майклом, переговариваясь, прогуливались, как будто это было само собой разумеющимся. Естественно, ни на миг не упоминая обстоятельств нашего знакомства. Я не смел. Потому мы молчаливо сошлись на том, что знаем друг друга целую вечность, у которой нет ни начала, ни конца.
      Дойдя до станции, я чуть дольше смотрел на его взлохмаченную макушку, которая уже доставала мне до подбородка. Живые глаза, чересчур живые, в своем оживлении не упускающие ни одной детали, призванные скрывать прорывающийся извечный страх и подозрительность. Я еще раз подумал, что дети не должны познавать то, что выпало познать Майклу три года назад, и то, что, по сути, шло бок о бок с ним всю жизнь его.
      Загудел поезд. Я взобрался в вагон и перегнулся, чтобы попрощаться с этим мальчиком.
      «Капитан Брайтон, капитан Брайтон, кстати, как там мистер Ирвинг? Вы передавайте ему привет, ладно?»
      «Знаешь, Майкл. Его нет больше».
      Кажется, мои слова заглушил гудок поезда…»



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: