В терновый куст

Размер шрифта: - +

Воскресенье I

      Пробуждение мое вышло резким и неприятным: я зашелся чиханьем от пыли, что неловким движением выбил из подушки.
      Жмурясь, я обвел взглядом свою серую, безликую комнату и разом вспомнил все наши вчерашние злоключения. И поезд, и словоохотливого кучера, и дикую песню в лесу, и грозу, и немого дворецкого, и жеманную улыбку миссис Корнелиус, и ледяную отчужденность миссис Себастьян, и перепалку с Ирвингом, и с ним же — примирение, и загадку соседней комнаты, и мой ночной кошмар, и старика при смерти, и его стенающего стража, и неуловимую белую тень…
      Я сидел на узкой жесткой кровати и моргая от солнечного света, что прорывался через маленькое окно, и все не мог отделаться от угнетенности, что со вчера поглотила меня, сдабриваемая грозой, мраком и холодом как дома, так и оказанного нам приема. Однако трезвомыслие вскоре вернулось ко мне: поведение обеих дам мне более не казалось странным, равно как и того мужчины, что погнал меня прочь от постели умирающего — еще бы подпустил незнакомца, что разгуливает посреди ночи в едва запахнутом халате и с вытращенными от удивления глазами!.. Я сделался сам себе смешон, и мысли о том, какую неожиданность я вчера представил для других обитателей дома, взбодрили меня. Крякнув, я поднялся и, чтобы окончательно смыть с себя остатки вчерашнего малодушия, направился в уборную (наличие которой еще раз свидетельствовало о былом размахе жизни домочадцев), пусть и крайне запущенную. К тому же, как и вообще о всех комнатах, пока что мною виденных, о существовании ее давным-давно уже никто и не подозревал. Мне повезло выжать из некогда позолоченного крана чуточку ржавой воды, спровоцировав звуки столь зверские, что я не удивился бы, сбегись сюда весь дом, чтобы свидетельствовать по меньшей мере убийство. Ведь, как я понял в дальнейшем, так у них и было заведено.
      Посвежевший, я вышел из ванной, помахивая полотенцем, и мое смутное отражение в окне внезапно подсказало мне объяснение и тому готическому призраку, что во сне моем (как и на совести Ирвинга) отождествился с погибшей два месяца назад учительницей музыки. Вероятнее всего, той белой тенью была какая-нибудь служанка, что, как и подобает отличной прислуге, вышколена превосходно и скорее является невидимкой, нежели существом из плоти и крови.
      Так я соображал у дверей в уборную; дойдя же до окна, я прикинул, что вряд ли униформа горничных подразумевает под собой белые одежды, в которые и был облачен «призрак», однако я впомнил умирающего старика, и наконец-то пришел разумный ответ: сиделка. Что же до горничных, то в ушах прозвучала брошенная шелудивым котенком жалоба Аманды Дроуэлл:
      »…Мы держим только дворецкого да кухарку, иногда приходят деревенские девушки прибираться, но это случается раз в неделю…»
      Стоило этим мыслям заполнить мою голову, как я тут же почувствовал себя прескверно: значит, мой костюм, за ночь до конца и не высохший, никто не выгладит; что уж говорить о горячей воде, заправленной постели, чашке кофе перед завтраком, разобранном багаже…
      А ведь я намеревался в отместку вчерашнему дню сегодня пребывать в приподнятом настроении; не последнюю роль играло яркое солнце за окном.
      Слишком яркое.
      Я потянулся за часами.
      Десять утра.
      Позор.
      Давненько я не позволял себе подобной расхлябанности (последствия нашего с Ирвингом ночного приключения в кабаке я вносил в раздряд исключения). Режим был одним из приятных показателей упорядоченности моей жизни, и отрекаться от него по примеру моего друга я не собирался и в самый темный час. В былые времена я даже пил по расписанию. Ирвинга же сгубила бессистемность.
Я покосился на закрытую дверь в соседнюю комнату. Скорее всего, мой друг еще спал (в его обычаях был совиный образ жизни; презрение к дневному свету он выказывал непробудным сном, которым часто заменял ленч), но я все же допускал мысль, что он уже давно бодорствует и, к моей досаде, в одиночку производит разведку по дому.Порой он проявлял редкостное рвение и добивался больших успехов; на подвиги его тянуло ровно в те моменты, когда я позволял себе передышку — в конце концов львиную долю работы он делал без моего ведома, дабы к моему возвращению в строй вновь принять вид праздный и безразличный.
      За подтверждением своей проницательности я решительно шагнул к комнате моего друга и бесцеремонно распахнул дверь, возможно, несколько переусердствовав.С грохотом она стукнулась о стенку, и ото всюду посыпались сонмы пыли: белой, серой, зеленоватой, даже черной. И в следующее мгновение, пока я еще не мог ничего толком разглядеть, раздался оглушительный кашель.
      Судя по всему, это было не самое приятное пробуждение Чарльза Ирвинга.
      Я практически на ощупь подошел к кровати, где он метался из стороны в сторону, закрываясь подушкой и натягивая на голову одеяло, ругался как сапожник и чихал.
      — Ирвинг, вы живы?
      Ответом мне была запущенная мне в лицо подушка.
      — Какого черта?! — прорычал Ирвинг.
      — Я думал, вы уже встали!
      — Да вы издеваетесь, Брайтон!
      Пыль уже немного осела, и я, прицелившись, нанес подушкой ответный удар.
      — Вы хоть знаете, сколько времени? Десять.
      Ирвинг, вознамерившись было продолжить схватку, передумал и запустил подушкой в угол.
      — Посмотрите на это, Брайтон. Как можно… — проворчал он, однако быстро совладал с собой и, прищурясь, хмыкнул:
      — Как погляжу, вы-то уже успели сорвать куш в виде последних ржавых капель в ванной, о капитан.
      — Я был настойчив, — успокоил я его. — Поэтому водопровод любезно разродился потоками воды, разве что только крайне бодрящей. Рекомендую.
      Он зафырчал, зарываясь в плешивый плед и закутываясь в пальто, но я постучал по комоду с призывом:
      — Мы должны выглядеть подобающе, Ирвинг!.. Не забывайте, кем мы представились нашим хозяевам, роль надобно отыграть до конца!
      — Сколько добросовестности, — бурчал Ирвинг, перекатываясь по кровати, — сколько рвения… Сколько самолюбования… Бравый капитан Брайтон намерен внести блеска в эти печальные стены…
Приговаривая прочую чепуху, он все же свалился с кровати и добрался до уборной, объявив антракт в сей дрянной комедии.
      Я же предпочел не терять времени даром и начал утро с разминки для ума: перешел к внимательному изучению книг, что валялись в беспорядке на комоде, явно читанные и не раз; это пробудило во мне любопытство — о человеке много можно сказать, уже исходя из его предпочтений в литературе, а прежний хозяин этих комнат как раз вызывал во мне стойкий интерес, пусть пока что исключительно праздный (слава богу не интеллектуальский).
      «Литература Востока».
      Сразу на форзаце было небрежно выведено: «Принадлежит Э. Д. Лапами не прикасаться, руками не лапать». Страницы пожелтели только по краям, внутри же книга была совсем новой, из чего я заключил, что ее толком-то и не открывали. В самом конце, в другой форзац, были вложены какие-то листы, похожие на чеки, в основном по расходным статьям, а также записки довольно-таки фривольного толка. Я засмотрелся на то, как разными словами можно передать одно и тоже стремление мужчины к женщине, и потому вздрогнул от резкого хмыканья над ухом.
      — А мистер Э. Дроуэлл не церемонился с расходами так, как с дамами, — подытожил Ирвинг.
      Он почесывался полотенцем, что очевидно, дожидалось своего часа все те же двадцать пять лет, а потому больше пачкало, чем умывало, однако мой друг и вправду выглядел посвежевшим — умывание пошло ему на пользу, более того, он даже сподобился причесаться и побриться. Брился он принципиально и остервенело, всегда имел при себе бритву и пользовал ее при любых обстоятельствах и в любом состоянии, пусть до кровяных волдырей, зато начисто. Определенно чувствуя себя человеком в большей степени, чем до водных процедур, он озаботился своим гардеробом, то есть, скинув с себя извечное пальто (будто расстался со второй кожей), решительно взял штуромом платяной шкаф, без стеснения довольствуясь добычей.
      — Кому уж не хватает церемонности, так это вам, Ирвинг, — заметил ему я.
      — Вы все еще дуетесь, что я занял апартаменты покойника, а вам досталась проходная клетушка? — подмигнул он мне, примеряя сюртук светлого сукна.
      — Зато я в своей «проходной клетушке», Ирвинг, не упускаю важных событий на горизонте, — парировал я. — Сегодня ночью, например, я имел честь наблюдать самого лорда Дроуэлла. Официального знакомства, правда, не состоялось, но тем не менее… — и я вкратце рассказал ему о своем ночном приключении.
      — Ну-с, хоть в чем-то слова миссис Дроуэлл подтвердились: ее свекр действительно при смерти, — заключил Ирвинг. — Что же, туше, о капитан, мой капитан, ваша ночь прошла плодотворно. Я же предпочел объятья Морфея.
      — Спасибо, что не морфия, — пробормотал я про себя, с тревогой оглядывая его; но никаких признаков не заметил, допуская, что попросту не хотел их находить. Тем более что мой друг тем временем воодушевленно продолжал:
      — Вы разведывали вражескую территорию, я же сосредоточил свое внимание на захваченных землях и обнаружил кое-что занятное. Вчера вы, Брайтон, предположили, что хозяин сих покоев может быть в отъезде…
      — Чушь, — отрезал я, — мы сошлись на том, что это полная чушь. Хозяин этой комнаты умер…
      — Но вот добавилась одна занятная деталь. Сейчас я проверил и понял, что тут нет того, что обязано быть в любой обитаемой комнате. Вещей первой необходимости. Гигиенических принадлежностей, к примеру. В ванной ничего такого нет — если вы, конечно, ночью не промышляли воровством бритв и зубных щеток.
      — Я не имею привычек посягать на чужое, Ирвинг, — со вздохом прервал его я, наблюдая, как он одергивает рукава чуть коротковатого ему сюртука, увлеченно уставившись в зеркало. — Тем более, столь личные вещи могли убрать…
      — Кроме того, — совершенно не слушая моих возражений, говорил он, — я нигде не нашел чего-то, что представляло бы какую-никакую ценность, чисто материальную. Ни украшений, ни часов, ни портсигара, хотя человек, живший здесь, курил.
      Я задохнулся от той легкости, с которой он признавался в том, что первым делом обыскал комнату на наличие ценностей, и, проклиная цыганские замашки, процедил:
      — Ценности отходят в наследство, Ирвинг.
      — Почему все булавки для галстуков пропали, а несколько десятков этих самых галстуков самого лучшего качества свалены кучей в ящике комода? — восклицал он, переворачивая верх дном искомый ящик и подбирая себе галстук к светлому костюму, в который уже успел облачиться. — Почему пуст футляр от часов? Почему…
      — В конце концов, не священный же это саркофаг, Ирвинг! — не выдержал я. — А потому воздержитесь от окончательного расхищения!
      — Да, видимо, туфли я оставлю свои, — нахмурился он, тщетно пытаясь прикрыть коротковатой брючниной драные ботинки. — А то тут завалялись лишь охотничьи сапоги. Как-нибудь в другой раз. Отчего-то я уверен, что поохотиться нас еще пригласят особо, — он потянулся, отчего ветхая ткань угрожающе затрещала, и Ирвинг резко опустил руки, усмехнувшись, вдруг спохватился:
      — Саркофаг! Вы сказали, саркофаг!
      — Именно, — кивнул я, уже жалея, что прибегнул к столь красочной метафоре. — То есть то, чем эта комната не является. Ведь если хозяин этих покоев мертв, то навряд ли тут оставили действительно ценные вещи, еще не отслужившие свой срок.
      — Саркофаг! — повторил Ирвинг и вцепился в меня сияющим взором, а я понял, что он совершенно пропустил мимо ушей мои воззвания к трезвомыслию. — Не сомневаюсь, что в поместье Дроуэллов есть фамильный склеп. Так что мы на пустом месте разводим демагогию, тогда как понять, жив человек или мертв, можно легко и непринужденно: прогуляться до места его захоронения!
      — И провести эксгумацию, прямо на месте. Вы же захватили лопату, Ирвинг, а то я что-то свою забыл?
      — Вам, как профессионалу, это непростительно, — фыркнул мой друг.
      — Непрофессионально начинать серьезное расследование на пустой желудок, — парировал я. — Эта комната была гимнастикой; необходимо подкрепиться, чтобы приступить к делу основательно…
      — То есть, пойдем в склеп! — настойчиво повторил Ирвинг. Право, в некоторые моменты он бывал сущим ребенком.
      — Всенепременно, Ирвинг, надо же мне будет куда-то деть ваши косточки, ведь завтракать я в любом случае намерен: и с каждой минутой промедления мне все более безразлично, получит мой желудок овсянку или солянку из моего дорогого друга.
      Он подпрыгнул, воинственно завертел над головою полотенцем и вскричал:
      — Ату, ату! Идем загонять мамонта для ненасытного Джорджа! Вы не забыли свое копье, о капитан? А дубинку?!
      — А на шею — ожерелье из львиных зубов!
      — Ах, как я мог забыть свой амулет из человечьих ушей, Брайтон! Это непоправимая ошибка, как считаете? Отныне преследует меня злой рок!..
      Я нутром чуял, что мы либо переоцениваем ситуацию, либо наоборот очень сильно недооцениваем. А потому не было ничего удивительного в том, что в дальнейшем шутка Ирвинга обернулась самой непотребной истиной.
      Мы шли по бесконечным коридорам, таким же темным, как и ночью, только еще и без дополнительного освещения газовыми рожками. Как и ночью: ни шороха, ни звука, не доносилось до наших ушей, но на плечи давило постоянное ощущение присутствия безмолвных наблюдателей. Нам с Ирвингом не раз приходилось попадать в переплетение странных, зачастую пугающих до дрожи обстоятельств, порой довольно неприятных и попросту жутких, леденящих кровь, а потому я был прекрасно знаком с тонким мерзостным запахом дурного предчувствия; в загривок вцепилось тоскливое осознание того, что, несмотря на благие намерение и высокие принципы, хозяином положения является противоборствующая сторона.
      Мрачные настроения я поспешил оставить, предпочтя продолжить интеллектуальную разминку, и, в мыслях жонглируя фактами о тайне покоев моего друга, я обратился к Ирвингу:
      — Вам кажется подозрительным, что в вашей комнате от прежнего хозяина не осталось вещей первой необходимости, а также ценностей.
      Ирвинг, приподняв бровь, кивнул.
      — Тот набор, который вы перечислили, наводит на мысль о том, что человек уезжал, но не планировал своего долгосрочного отсутствия, — медленно, продолжил я. — А куда не возьмешь с собой много вещей, только в основном деньги, гигиенические принадлежности, часы, портсигар, и от силы одну-две смены одежды? — я выжидательно посмотрел на Ирвинга, а тот со всей серьезностью ответил мне внимательнейшим взглядом, потер подбородок и оттопырил указательный палец, едва не стукнув мне по носу:
       — В поход. Разумеется, мой капитан, в поход. Выезд на пикник с ночевкой под открытым небом. И с коллекцией булавок для галстука, — все же не удержался он.
      — Да что вы все со своими булавками… — обозлился я: угадав мою версию, он не преминул тут же высмеять ее! — Никак не докажешь, что они вообще существовали в природе в комплект к галстукам. Итак, поход. Но! — я приостановился, потому что обязан был сказать это в тоне повышенной важности. — Но. При этом мы все же склоняемся к версии, что хозяин комнаты мертв. И у меня есть ответ, что же случилось — поверьте, загадка эта и выеденного яйца не стоит.
      Ирвинг, видимо, посчитал, что должным образом продемонстрировал крайнюю степень заинтересованности, закатив глаза и шумно вздохнув. Я же, подкрутив ус, заключил:
      — Мистер Э. Дроуэлл пошел в поход, а там… поскользнулся, оступился, разбил голову об камень, упал в овраг, сломал шею — и отдал богу душу. Вот и весь расклад.
      Мы с минуту смотрели друг на друга, а потом Ирвинг произнес:
      — Я лично паршиво чувствую себя без непременного глотка джина на завтрак, но сомневаюсь, что причина вашего умственного расстройства состоит в том же. Я где-то читал, что на голодный желудок мозг лучше работает, да и на себе проверял, но вы, Брайтон, неожиданно стали этому правилу исключением. Пожалуй, мне придется бросить вас погибать от стыда и особнания собственной никчемности: подобную чепуху позволительно молоть только мне, причем с подмосток… — он обреченно вздохнул и продолжил поиски общества менее предсказуемого и более неискушенного.

      Вскоре, благодаря наитию Ирвинга, мы наконец обнаружили приоткрытую дверь, что вела в светлую залу, откуда доносились редкие звуки, свидетельствующие о присутствии там нескольких человек. Я чуть придержал Ирвинга, не давая сразу же ворваться туда, и осторожно заглянул вовнутрь.
      Это, несомненно, была трапезная.
      Прямо по центру высокой, в два этажа, залы, стоял огромный вытянутый стол темного дерева, в окружении стульев, коих я насчитал ровно девять. Помелькнув взглядом по длинным окнам до потолка, камину, еще одной двери, ведущей, по всей видимости, на кухню, я сосредоточился на трех людях, что сидели за столом и, к моей радости, завтракали.
      Слегка сутулый седеющий мужчина в очках скреб ложкой по тарелке с овсянкой и угловатыми движениями разглаживал страницы книги, совершенно, казалось, уйдя в себя. А рядом с ним сидела Лив Дроуэлл. Очарование этой молодой женщины сразу расположило меня к ней, как всякая женская красота волей-неволей находит отклик в мужском сердце. И тогда, в изысканном в своей простоте темном платье, с черной, безупречной собранной прической, точными, плавными движениями рук она ухаживала за мальчиком лет восьми, и то чувство, которое может мелькать только в глазах матерей, которое сейчас теплым блеском мерцало в ее синем взгляде, оправдывало любое недоразумение, когда-либо допущенное этой женщиной по отношению к нам. По крайней мере, я оправдал ее для себя, а когда позже узнал, что она действительно совершала что-то, за что можно было либо судить, либо оправдывать, выданная мною ей индульгенция только приобрела в весе.
      В этот момент Ирвинг, исчерпав все возможности наблюдения из укрытия, широким жестом распахнул дверь и сделал шаг в залу. От меня не укрылось, как вздрогнула при этом Лив, и мне показалось, что перед тем как удивлению на ее лице сменится любезной радостью, в ее глазах промелькнула злоба.
      Я замешкался на пару мгновений — с опаской наблюдал за Ирвингом, который, очевидно, решился на чистую импровизацию: по договоренности, он намеревался держать себя за человека круга наших хозяев, и, очевидно, полагал, что летний костюм с чужого плеча и сносно причесанные космы сделают его аристократом в десятом колене и, что более важно, заставят зрителей купиться на этот фарс. Я понимал, что провал неминуем: пусть первые два шага Ирвинг сделал в меру твердо, спокойно, широко, однако без вульгарности, с прямой спиной (но без того нарочитого старания, коим грешил я, выдрессированный армией), и даже склонился в вежливом полупоклоне, чья издевка заключалась лишь в его медлительности, но никак не в неправильности телодвижений — с этим дела обстояли безупречно — и все же я страшился, что произойдет, стоит Ирвингу открыть рот; я не сомневался, что созданная за мгновение благоприятная картина разобьется в дребезги.Потому я уже было поторопился первым завязать светскую беседу, как глубокий, с легкой хрипотцой голос, завладел нашим вниманием: лишь спустя долю секунды я осознал, что в небрежной учтивости приветствует собравшихся никто иной, как мой друг.
      Чуть оправившись от потрясения, я присоединился к взаимному расшаркиванию; Лив осталась сидеть, любезно кивая нам, но сейчас, в утреннем свете, она выглядела еще более неприступной и отстраненной, чем в ночном сумбуре. Я бы не посмел обращаться с ней иначе как с фарфоровой статуэткой. Также по нам проскользил неуловимый взгляд, прикрытый оправой очков, но я даже не придал этому значения.
      Губы миссис Дроуэлл скривились в крохотной улыбке:
      — Доброе утро, джентльмены. Надеюсь, вы отдохнули с дороги. Я распорядилась не будить вас, пока вы сами не сочтете нужным почтить нас своим присутствием. Прошу вас, разделите с нами трапезу.
      С готовностью приняв ее предолжение, мы с Ирвингом сели напротив. Прислуживающий дворецкий не спешил помочь, и только со знака миссис Дроуэлл в ленивой медлительности предложил овсяной каши, ничуть не подсобив нам с тостами и джемом, что находились на другой стороне стола, то есть под локтем у пока что незнакомого нам джентльмена, а потому дотянуться до них без конфуза не представлялось возможным. Миссис Дроуэлл спохватилась:
      — Мистер Дроуэлл, — обратилась она к нему, и он будто бы пришел в себя и поспешно отложил книгу, нервным жестом снял очки, надевая краткую улыбку на тонкие губы. Лив не мешкала: — Господа, это мой супруг, мистер Себастьян Дроуэлл…
      Мы еще раз кивнули друг другу, и я думал было встать и поприветствовать его как полагается, но он столь быстро отвел взгляд и снова сделался захвачен своими мыслями, что требования этикета пришлось опустить.
      — Мистер Дроуэлл, — я заметил, что Лив обращалась к своему супругу как-то устало, словно к надоевшему ребенку, причем нарочито официально, — эти джентльмены… — и все же она осеклась.
      — Чарльз Ирвинг, — вступил мой друг, за пару минут истомившись в вынужденном молчании. Небрежно откинувшись на спинку стула, не притронувшись к завтраку, он определенно желал курить и балагурить, чего я более всего опасался. Однако в нашем спектакле именно ему была заблаговременно отведена главная роль, причем по воле нашей хозяйки, что в письме своем обращалась к Ирвингу, моей скромной персоной вовсе пренебрегая. Судя по взглядам Лив и ее безмолвного супруга, прикованных исключительно к моему другу, намечалась неприятная тенденция не считаться со мной и в личном представительстве.
      — Джордж Брайтон, — оповестил я всех, заправляя за воротник салфетку. — К вашим услугам.
      Тут же я смешался: стоило ли мне выдавать, что мы уже свели знакомство с миссис Дроуэлл?.. Но по легенде, что наскоро выдумал Ирвинг в поезде, правда, вскоре заменив ее совершенно иной, мой друг являлся бывшим женихом нашей хозяйки; меня же там не предусматривалось. И если Ирвинг оказался горазд заигрываться в аристократа, то я не смел выставлять себя в дурном свете подобными кривляниями, трезво рассудив, что не имею должных врожденных качеств, чтобы походить на человека высокого круга. Впрочем, подобная планка даже облегчала мою задачу: меньше приходилось лгать.
      — Запахло порохом, — протянул Ирвинг, пока я очередными полупоклонами закреплял наше приветствие. — Капитан Брайтон — человек военный… — он запнулся, очевидно, недоумевая, как можно вести диалог без грубости и пошлости. Однако фраза подразумевала логичное завершение, которое никто не мог ни предугадать, ни сообразить. Недосказанность так и повисла над нами грозовой тучей — особенно угнетало непоколебимое молчание мистера Дроуэлла. Он не сделал ничего, чтобы напомнить о собственном существовании, однако не мог также избавить нас от него вовсе, и присутствие этого истукана, в бессловесности которого читалась то ли острейшая заинтересованность, то ли полнейшее равнодушие, по меньшей мере приводила нас всех в еще большее замешательство.
      — Так у вас есть пистолет!
      Звонкий голос мальчика, что глядел на нас во все свои синие глаза, пробудил во мне искренний смех; его подхватил Ирвинг, правда, чересчур резко, но и это польстило матери — наконец мягкая улыбка расцвела на губах Лив Дроуэлл, и она не спешила согнать ее даже показной суровостью, что прорезалась в видимом возмущении:
      — Где ваши манеры, молодой человек!
      Легонько она толкнула сына в плечо, и тот резво слез со стула, и пусть для своих лет был высок, все равно принялся с усердием привставать на мыски, ухитряясь в то же время чинно склонять чернокудрую головку:
      — Майкл Эдвард Дроуэлл, к вашим услугам, — произнес он тоном надменным, и слова кололись словно льдинки. Впрочем, лишь крохотная пауза пронеслась, прежде чем он выпалил в восторге: — Так у вас есть пистолет?
      — С тех пор как я в отставке, предпочитаю револьвер, — отвечал я с благодушной усмешкой, которой грешат всякие матерые, но вполне уже размякшие в мирной жизни вояки.
      Майкл сморщился в разочаровании, что продлилось мгновение — тут же с воодушевлением воскликнул:
      — Дедушка Корнелиус тоже любит револьверы, у них его целый ящик, и дядя Маркус говорит, ящик вот-вот будет в его компетенции, и он подарит мне самый красивый револьвер на день рождения, как только дедушка умрет, но…
— Никаких револьверов, молодой человек! — осадила его Лив, но тут же, раскаявшись в своей строгости, добавила: — Возьми лучше профитроль. И вы, господа, не отказывайтесь. Я уверена, вы жутко голодны.
      — Грех джентльмену признаваться в этом даме! — вымолвил я, ошеломленно наблюдая за ребенком, который столь легко и просто размышлял о вожделенных игрушках, что достанутся ему лишь после смерти деда. Майкл весело поглядывал на нас, и в его кристально-чистом взгляде я не увидел ни капли корысти или вредности: мальчик лопотал о своем искренне, без злого умысла, пусть нам его наивность виделась предельной жестокостью.
      — Вам это не обязательно, — говорила тем временем Лив, и улыбка костенела на ее губах, — как хозяйка, я лучше буду предупреждать ваши желания.
      — А вашим желанием, я полагаю, было нанести моей супруге визит старой дружбы, — вот было первое, что я услышал от мистера Себастьяна Дроуэлла. За время нашей короткой беседы я почти забыл, что он все еще сидит с нами за одним столом. Его реплика стала неожиданностью не только для меня: Лив смотрела на своего мужа, будто впервые увидела. Под ее взглядом Себастьян неловко сцепил свои длинные пальцы, скомкал рот в угрюмую складку. Ирвинг же вскричал:
— Ваша правда, мистер Дроуэлл! Дружба наша стара, пусть подобная оценка вряд ли льстит нашей дорогой хозяйке…
      — Бросьте, Чарльз, — спохватилась миссис Дроуэлл, и употребленное ею имя моего друга подстегнуло всех нас; эта откровенная констатация близости показалась нам оглушительной, а Лив тем временем украшала наш большой обман маленькими лукавствами: — Сколько лет мы не виделись?..
      — Пожалуй, пятнадцать, — Ирвинг вел игру с усмешкой превосходства, свысока бросая на мистера Дроуэлла надменные взгляды. — Я уже должен был отметить свое совершеннолетие — иначе не преследовали бы меня с такой строгостью за мои, получается, недетские проказы… — он будто бы в смущении поправил галстук, передавая ход мне:
      — Это ли тот рыцарский подвиг, о котором вы мне рассказывали, Ирвинг? Дуэль во имя прекрасной дамы?..
      — Именно! — он склонился ко мне ближе, вполголоса протянул сально: — Теперь вы понимаете, что игра определенно стоила свеч?..
      Алебастровые щеки миссис Дроуэлл порозовели, но она совладала с собой и, в точности считав все наши подсказки, завершила тур:
      — Чарльз когда-то просил моей руки, мистер Дроуэлл, — она присовокупила глупым девичьим смешком, от которого в глазах ее шуршал пепел. — Но…
Она, однако, явно не успела придумать, что же за препятствие якобы стояло между ними, и выдала себя растерянным взглядом на моего друга, который если и думал спасать положение, то был избавлен от этой необходимости спустя краткую паузу:
      — Вот как, — просто обронил Себастьян, опустив глаза на переплетение своих длинных белых пальцев, и я заметил, как обгрызаны его ногти. — Я, должно быть, запамятовал… Вы, верно, были и на нашей свадьбе?..
      Три взгляда наших: мой, Ирвинга и Лив пересеклись стремительно, и миссис Себастьян первая бросила:
      — Чарльз не смог присутствовать на нашей свадьбе, мистер Дроуэлл.
      — И до сегодняшнего дня не мог себе этого простить, — ловко подхватил Ирвинг, ободряюще нам улыбаясь. Когда хотел, он мог быть само очарование. — Но раз так сложились обстоятельства, и я вырвался из городской круговерти пота, крови и индустриализации в сельскую идиллию, я совершил бы тяжкий грех, упустив блестящую возможность встретиться с подругой детства.
      — Ирвинг думает приобрести усадьбу где-нибудь на местности, — внес и я свой вклад. — Я убеждаю вас, друг мой, не тянуть с этим, — обратился я к нему, а Лив перехватила с цепкой улыбкой:
      — А вы, мистер Брайтон, так же презираете город, как и мы?
      — Я вырос в маленьком городке, в Эссексе, — решил я добавить толику правды в наше зелье лжи. — И пусть потом жизнь помотала меня, после службы в колониях я осел было в столице, но вот уже два года как я осуществил свою давнюю мечту: женившись, вновь переехал в деревню и… — и я осекся, потому что понял свою ошибку. У людей этого круга, от рождения избавленных от необходимости труда ради пропитания и даже считавших его непотребным в качестве развлечения, то, чем я гордился, могло вызвать лишь презрение, в лучшем случае — вежливое снисхождение. Мне было достаточно окаменевшего взгляда Лив и ее тонких пальцев, что скомкали угол салфетки, знавших только иглу и клавиши фортепиано. Тогда я громко воскликнул, в упор посмотрев на моего друга, перехватывая его чуть встревоженный взгляд: — Так что я волнуюсь, Ирвинг, как бы вы вместо вложения в недвижимость не растранжирили все наследство вашего папеньки на скучные акционерные вклады, чтобы самому совершенно сгнить в городском смоге.
      — Да, Чарльз, примите мои соболезнования, — спохватилась Лив, — я хорошо помню вашего родителя… Человек выдающейся добродетели, он знал, как вести дела, не обделяя вниманием своих домашних.
      Улыбка Ирвинга, призванная быть грустной, сделалась попросту вымученной, что встревожило меня, но Лив это не волновало: пользуясь паузой, она исподтишка оценила, должный ли эффект произвела наша буффонада на мистера Дроуэлла, который все это время поглядывал на нас то ли совершенно отстраненно, то ли попросту застенчиво, чуть склонив голову на бок и вжавшись в спинку стула.
      — Примите мои соболезнования, мистер Ирвинг, — механически проговорил он наконец и резко перестукнул пальцами по отложенной книге.
      — Папа переживает за дедушку, — громко шепнул нам маленький Майкл. — Вдруг вы не понравитесь дедушке. Он будет злиться.
      — Майкл, прекрати, — одернула сына Лив. Супруг ее принял попытку усмехнуться, но получилось, как будто он подавился, и все же произнес:
      — Не в добрый час вы пришли в наш дом… То есть… мой отец, лорд Дроуэлл… — с каждым словом Себастьян все больше принимался запинаться, отчего улавливать смысл его слов становилось все сложнее. Я все время отвлекался на его постоянно подергивающиеся пальцы, чуть желтоватые между фалангами от табака.
      — Мистер Дроуэлл, не думаю, что нашим гостям интересно слушать о столь личных проблемах, — холодно прервала его Лив и повернулась к нам. — Мой муж переживает болезнь своего отца… Я кажется, писала вам об этом… Чарльз.
Взгляд ее, доселе юркий, пристально отслеживающий линию нашей игры, порой рассеянный, когда мой друг совершал слишком неожиданный ход, вдруг оледенел. В тот момент она, очевидно, пришла к неутешительным выводам касательно натуры человека, к которому имела недальновидность обратиться за помощью; о, верно, от нее не укрылся ни костюм с чужого плеча, ни следы пропащего образа жизни, что вел Ирвинг, ни выражение его лица — забавляющееся и презрительное: он наслаждался, пока она унижалась.
      — Как, верно, вы должны понимать наше положение, — отчеканила миссис Дроуэлл.
      Сказала — словно ледяную глыбу обрушила. Синие глаза ее остекленели, покрывшись изморозью надменности. Она оказалась уязвлена до глубины души, и я испытал едва ли не физическое побуждение встать и удалиться. В обществе подобный тон знаменовал бы расторжение всяких отношений, а ее взгляд, полный холодной отчужденности, вызывал во мне смятение и чувство вины, и после только — желание разобраться, что же мы сделали не так, чтобы столь стремительно заслужить недовольство нашей хозяйки. А если точнее — женщины, взмолившейся о нашей помощи, и вот отчего-то отвергающей ее, нисколько не объяснившись даже. Единственным ответом на сию загадку мне виделась персона моего друга. Миссис Дроуэлл, воззвав именно к нему, очевидно, горько разочаровалась, ожидания ее не оправдались совершенно, и вот за маской холода я уже видел ее страх и отчаянье: вместо блестящего рыцаря к ней в башню заявилось чудище похлеще дракона. Завтрак этот вышел для нее серьезным испытанием, которое она выдержала, обзаведясь следующим выводом: лучше уж с достоинством погибнуть на своих условиях, чем доверить свою судьбу моему другу.
      Возможно, я был излишне суров к нему, но он умудрился настроить против нас весь дом, только лишь спустившись к завтраку.
      Безусловно, мне следовало изловчиться и переговорить с миссис Дроуэлл наедине. Заверить ее в своей компетенции и подготовить к встрече с Ирвингом. Устранить всякое непонимание, что сложилось между нами еще в первую встречу, и перейти к сотрудничеству.
      С другой стороны, подумалось мне, разве не этого мы добивались — разрыва договора? Дело все еще не представлялось мне значительным, а, судя по перемене настроения миссис Дроуэлл и ее решительному отказу, суть вопроса сводилась к материям столь личным, что миледи предпочла все же справиться с проблемой самостоятельно, не привлекая помощи людей посторонних. Я не осуждал ее — то было ее право, возможно, изначально она дала переживаниям захватить ее рассудок; впрочем, я успел отдать должное ее выдержке, пусть наблюдал ее всего лишь час. И потом, если бы не ее порыв отчаянья, бог знает, удалось ли бы мне вытащить моего друга из пучины тоски и печали; все же смена обстановки казалась мне лучшим началом для решительных действий по приведению Ирвинга в форму.
      Так что именно этого знака от миссис Дроуэлл мы с Ирвингом и условились ждать, чтобы, согласовав отказ с собственным желанием, без зазрения совести покинуть сию мрачную обитель. Все сбылось скорее, чем я смел надеяться, пусть я давно так не краснел, чувствуя некую ответственность за поведение моего друга. Чтоже, раз так, надо лишь заставить Ирвинга расстаться со столь полюбившимся ему костюмом и справиться об экипаже до города; сложив салфетку в тишине, что, стоило моим мыслям принять благодушный окрас, перестала быть гнетущей и неловкой, я уже намерился произнести заключительную формулу вежливости, как осекся.
      Ибо друг мой сказал:
      — О да, безусловно, я понимаю вас. И поэтому мы задержимся тут столь долго, сколько потребуется, чтобы поддержать вас, Лив, вас — в первую очередь. Раз уж я пришел в этот дом с вашего позволения, о Лив Дроуэлл, в девичестве Брескет, я не могу позорно дезертировать при виде надвигающейся на вашу семью бури. Позвольте, — и он без малейшего стеснения, прямо на глазах ее мужа, которому, впрочем, было все равно, взял ее тонкую нежную ручку и на пару секунд трепетно сжал: — Позвольте по старой дружбе поддержать вас в трудный час.
      Лив Дроуэлл не отняла руки.
 



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: