В терновый куст

Размер шрифта: - +

Воскресенье II

      Тот вечер я помню отчетливо: будто затяжную грозу, всю черную и бесконечную в своем шуме потоков воды (лжи, горечи и отчаянья) с прорывающими действительность всполохами зарниц (криков гнева и оскорблений). В тот вечер свершилась торжественная церемония начала конца. Мы пересекли черту. Пошел отсчет роковой недели. А мы едва ли это поняли, чтобы попытаться хоть что-то изменить. Но потом, когда осознание все же настигло нас… лишние трепыхания только усугубили все дело. А оно, как выразился мой друг, изначально было дрянь.
      Дворецкий, выплюнув приглашение на ужин, вновь утратил дар речи и скрылся с такой же бесшумной подлостью, как и появился.
      — И к чему этот официоз?.. — в недоуменном раздражении воскликнул я. — Сначала от них полотенец не добьешься, а присутствием своим на завтраке мы обязаны лишь собственной настырности, но теперь мы дождались почтительного приглашения на ужин.
      — Наконец-то ваши высокие требования удовлетворены. Что нельзя сказать об аппетите, — голос Ирвинга прозвучал неясно из соседней комнаты, куда он прошествовал, стоило дворецкому объявить приказ лорда Дроуэлла.
      — Десять минут! — возмутился я. — Как возможно привести себя в порядок за десять минут? Да столько нам понадобится, чтобы найти трапезную!..
      — Я слышал, что в армии солдату надлежит полностью экипироваться, пока горит спичка.
      — Но здесь у нас великосветский прием, а не поле боя, Ирвинг!
      — Ой ли, Брайтон.
      Тон его был необычайно серьезен. Озадаченный, я заглянул в его покои.
      Чарльз Ирвинг расхищал гардероб. Метался от платяного шкафа к зеркалу, отвергая один за другим великолепные костюмы, бесцеремонно обрасывая их на кровать; на подвижном лице его еще не высохли капли воды после умывания, а волосы блестели, зализанные и напомаженные.
      — Вы не можете идти в этом, — вмешался я, как только он наконец остановил свой выбор на классическом черном фраке. Оттягивая коротковатый рукав, Ирвинг глянул на меня свысока, но я не смутился: — Если утром мы еще могли оправдывать ваш внешний вид промокшей со вчера одеждой, то теперь попросту невозможно предстать перед всеми домочадцами в…
      — В платье их покойного родича? — невозмутимо перебил Ирвинг, закончив с манжетами и приступая к подбору шейного платка. — Но я ведь забочусь о вас, о капитан, — он весело мне подмигнул. — Если я облачусь в свой привычный наряд, вряд ли ваше сердце выдержит такой позор. И даже попытайся вы убедить всех, что совершенно не водите со мною знакомства, это вас не спасет. Вы не умеете контролировать свой девичий румянец, что окрашивает ваши щеки что во гневе, что в стыде. А вам ведь будет ох как стыдно за меня!..
      — Но как вы намерены объяснить свой облик?! — вскричал я.
      — Будет вам. Это вы намерены ввязываться в объяснения… По мне — все это гиблое дело, Брайтон, никогда не оправдывайтесь и держите спину ровно, — он вздохнул, нежно посмотрел на меня. — О, как важно вам оставаться чистеньким в глазах общества!.. Что же, ради вас я готов выдумать блестящую легенду. Итак… — он пошел по кругу, перевязывая узел галстука, — на нас напали. Ограбили. Бандиты. Где им еще караулить заблудших путников, как не в ночном лесу?..
      — Но мой-то багаж остался, — усмехнулся я, не без удовольствия нарушив столь последовательный рассказ.
      — Так немудрено! — оскалился Ирвинг, приближаясь ко мне. — Мы не можем порочить вашу воинскую честь, капитан. Согласитесь, было б совсем неловко, если бы разбойники так запросто одолели бравого капитана Брайтона. О, вы бы раскидали их одной левой, ей-богу! Но так ответ прост — жертвой пал я, чемодана лишили меня.
      — Но, позвольте, мы же путешествуем вместе, Ирвинг! Или, по-вашему, я был со злодеями в сговоре?
      — Увольте, капитан! Я не намерен очернять ваше доброе имя. Просто-напросто в тот самый ответственный момент вы вместе со своим багажом вынуждены были уделить особое внимание неким кустам. И провести в их обществе определенное время. А все потому, что не следует злоупотреблять заварными пирожными.
      Его самодовольная физиономия маячила перед самым моим носом, дразня широкой улыбкой, и у меня на языке вертелась тысяча упреков, которые он заслужил за этот день своим прескверным поведением. Я умолял его о серьезности, но он лишь насмешничал; и вот сейчас нам предстояло явиться людям, оказавшим нам гостеприимство, и оскорбить их столь откровенно, что пущего эффекта не произвел бы и плевок в лицо. Я задумался, Ирвинг действительно не отдавал отчета своим действиям или же прекрасно все понимал и нарочно делал еще хуже?.. Я не нашел ничего более жестокого, как молча удалиться, оставив его наедине с собственной глупостью. Я не был намерен ударять в грязь лицом, он же пусть хоть как свинья изваляется. Я с радостью был ему другом, но не собирался опускаться до няньки.
      Пусть Ирвинг и шутил насчет спичек и армейских порядков, а подготовился я быстро, чувствуя себя в своем старом добротном фраке столь же уверенно, как и в форме. Когда мы оставили наши комнаты и ринулись в полумрак коридора, на миг меня посетило желание почувствовать тяжесть сабли на бедре.

Пока мы шли, я буквально слышал, как ожил этот темный дом. Мне чудились затаенные вздохи, шорох одежды, движение мыслей и тел. Мы никого не встретили, но я знал, что совсем рядом всколыхнулись человеческие существа, перебродившие в собственном соку, и теперь стягиваются в самое нутро паутины, скрипя задеревенелыми сердцами.
      Двери в трапезную были уже распахнуты, и я издалека мог видеть, как неясные тени копошатся вокруг стола, занимая свои места. Кроме скрежета стульев по паркету ни звука не доносилось: ни возгласов, ни разговоров, ни дыхания даже. Я замедлил ход и встал в дверях, отчего-то не смея разом войти; и все те, кто уже был в зале, замерли мгновенно на мое появление, повернули ко мне свои головы, и я почувствовал себя в доме восковых фигур: они все будто были уже мертвы.
      Это (не зрелище даже, а скорее отголосок предчувствия) обескуражило меня. Я замялся, и на это была еще причина: одновременно с собственным изумлением я почувствовал дрожь, пронзившую Ирвинга, что нагнал меня. Я обернулся, однако, к своему удивлению, увидел за своей спиной не моего друга, а женщину. Она была бледна, да еще в белом платье, и тем явственнее алая кровь бросилась ей в лицо, стоило нашим взглядам пересечься. А я всегда считал, что призраки бескровны. И пока я гадал, свидетельствует румянец принадлежность к полуденному миру, или же, напротив, дает право пребывать в потустороннем, она ни на миг не отводила от меня жесткого взгляда, будто обвиняя в нерасторопности. Без единого слова она обогнула меня, застывшего на проходе, и прошла, чеканя шаг, вперед. Я не смотрел ей вслед — глядел на Ирвинга и понял по стеклянным его глазам: он тоже узнал ее. Не размыкая губ, я кричал ему, по чем колотилось мое сердце:
      Это была она! Она, она, та самая женщина, которая ведь умерла, погибла, была зверски убита два месяца назад! Та, которую мы не успели спасти, которая простилась с жизнью из-за нашего промедления, по нашей оплошности! И все же, это была она — живая и здоровая, целая и невредимая. В доме Дроуэллов.
Ирвинг ступил шаг, и лицо его посерело, когда он поучительно молвил:
      — Царица Авалона обладает даром бессмертия.
      Ни черты лица, ни голос его не дронули, когда он прошествовал вперед и чванливо поклонился собравшимся. Я повторил за ним, все еще столь потрясенный, что не успел удивиться сиплому голосу дворецкого, который послушно представил нас домочадцам.

      Трапезная внешне изменилась разве что только затопленным камином (совершенно бессмысленно — на улице стояла летняя уже жара) и огнями свечей в ветхой помпезной люстре, которая утром показалась мне уродливым пережитком прошлого. Тусклые желтые отстветы прежде всего творили дух этого места. Длинном стол разостлался изобилием блюд, однако тот, кто сидел напротив тушеного кролика, с трудом дотянулся бы до соседней печеной форели. Стулья, хоть их было и много — как и людей — стояли обособленно, так, что сидящий наверняка был лишен ощущения не то что соседского локтя, а присутствия сотрапезника как такового. Все места, кроме трех, были заняты.
      Я вооружился подобием вежливой улыбки и, постигая вершины искусства смотреть на всех, ни на кого при этом не глядя, со скрипом придвинул ближе к столу стул, что был на углу. Ирвинг сел напротив, между нами встал индюк в яблоках. Первое время мне даже дышать было трудно. Что-то было во всем этом безысходно-гнетущее, и в апатии я машинально что-то любезно отвечал на тонкий голосок, смутно угадывая в нем миссис Корнелиус, и отсылал улыбки темной фигуре, в которой мне виделась миссис Себастьян.
      Постепенно я примирился с неловкой данностью нашего вторжения в жизнь других людей, не дававших на то свое согласие, пусть кожей я чувствовал их общую неприязнь, смешанню с любопытством. Мы для них представляли забавный экспонат, и с ленцой тешили они себя возможностью созерцать наше смятение. Впрочем, Ирвинг определенно не смущался ни капли, навязал соседям беседу и вел ее с бодростью, которую я растерял: на моих глазах только что воскрес верный мертвец, и здравый смысл отказывался принимать это; однако положение наше определенно требовало трезвого подхода, который я, собравшись с силами, все же решил обеспечить. Я встряхнулся и, сбросив пелену с глаз, взял себя в руки и принялся наблюдать.
Кроме нас с Ирвингом, за столом собралось восьмером (дворецкий прислуживал неуловимой тенью, и его сноровка делала ему честь при его грузной фигуре и почтенном возрасте). Сотрапезников разбросало по обе стороны стола, на стульях черного дерева: огромное же кресло во главе, прямо перед камином, пустовало. На противоположном же краю не было ничего. Мне показалась замечательной эта однополярность стола, где на развилке стоял либо укрытый шерстяной тканью трон, либо пустота.
      Я сидел на левой стороне. Обернувшись, чтобы учтиво перекинуться парой фраз со своим соседом, я со счастливым удивлением увидел Сибиллу! Господь, я и не чаял, что встречу лесную фею в этих грозных стенах. Она, кажется, тоже была удивлена не меньше моего. Переодетая в чистое голубенькое платьице, приумытая, ее взбитые волосы были собраны в длинную косу, и теперь я без помех видел ее огромные, чуть безумные, глаза, в которых безраздельно властвовал страх, но хоть на секунду — когда наши взгляды встретились — пробилась светлая радость. Моим порывом было как-то поддержать ее, хотя бы дотронуться до ее локтя, но, несмотря на соседское положение, мы были слишком далеко друг от друга, что даже вытянутой рукой было бы не достать.
      Следующей расположилась престарелая дама. Хрупкая, словно истлевшая кость, вот-вот готовая рассыпаться в прах, обмотанная траурным крепом; даже лицо ее скрывала плотная вуаль, и я едва различил глаза — белесые, слепые, — только когда она повернула трясущуюся голову ко мне, и я понял: смотрит, пристально смотрит. Она что-то говорила каждому, а по большей части — самой себе, то неслышным свистящим шепотом, то резким восклицанием. «Жена скучет по вас, капитан!» — вот что сказала мне миледи Матильда, лишь только я представился, и от этого провидческого утверждения у меня вопреки здравому смыслу мурашки побежали по спине, пусть я тут же напомнил себе, что днем именно она назначила свидание моему другу. Что успел Ирвинг рассказать ей? Что ведьма выпытала, чтобы сейчас играться нашим напряжением, поражая всех своей осведомленностью?..
      Аманда Дроуэлл тщилась вызнать все из первых уст: наклонялась, наваливалась на столешницу, чтобы заглянуть на меня, ужимисто посмеивалась и навзрыд веселилась — неуместно и слишком искренне. Ей, очевидно, хотелось видеть непременно меня, а ей мешала что престарелая свекровь, отвращение к которой она и не скрывала, что Сибилла, которую она вовсе предпочитала не замечать.
      Напротив миссис Корнелиус восседала миссис Себастьян. Я никогда не перестану воспевать красоту этой женщины, изящной, точеной, ее иссиня-черные волосы были уложены в ненарекаемую прическу, платье темного бархата слыло воплощением элегантности, скупые жесты и налет надменности в манерах определяли этот полумрак как высший свет. Уделяя внимание всему и всякому, в особенности — нам, то есть гостям, она помогала своему маленькому сыну, аккуратно резала на маленькие кусочки куропатку и накалывала ему на вилку. Сколько в ее обращении ко всем было холода и высокомерия, столько в самой малой толике ее взгляда на ребенка сквозило неумолимой любви и обожания.
      Ее муж, мистер Себастьян Дроуэлл — я даже сначала не разглядел его за Амандой, пока он не забормотал что-то на резкое восклицание миледи Матильды, — пододвинулся как можно ближе к углу стола, туда, где начинались лапы деревянного трона, что все еще пустовал. Мистер Дуроэлл сосредоточенно потреблял пудинг со своей тарелки и больше всех пытался творить подобие светского общества, и чем больше они на пару с супругой старались быть приличными, любезными, учтивыми и правильными, тем сильнее проступала из каждого теневого отсвета свечей фальшь роисходящего. Я не мог этого объяснить — не могу и теперь, вспоминая все те дни и четко теперь зная и суть и причины тех событий, все равно, дух Дроуэллов не поддается рациональному объяснению; его давящий ужас, хоть ничего вопиюще ужасного не происходило, и томительное предвкушение можно было только чувствовать, и чувствовали его все, всегда, а в тот вечер — особенно.
      Очевидно, подобные трапезы не были в порядках этого дома. А потому обитатели его наряду с нами, гостями, не знали, чем себя занять и чего ожидать этого вечера; судя по беглым фразам, даже кухарка превзошла себя качеством и количеством блюд, но никто не мог взять в толк, по какой же причине.
      Человек по правую руку от Ирвинга откровенно развлекался всеобщим смятением. То был моложавый мужчина, довольно красивый, с подвижным лицом, умными, насмешливыми бериллами глаз; виски серебрились, темная же шевелюра не утратила густоты. В его жестах скользила небрежность, в том, как он выпячивал челюсть — непочтительность, в прищуре глаз — неповиновение. От тоски он забавлялся. Забавлялся всем тем, что мне казалось диким и неуместным. Он настолько привык к этому, что не мог относиться к происходящему не иначе как с убийственной иронией. Он свысока глядел на всех, на меня, криво улыбался и презирал род человеческий, а если конкретно — род Дроуэллов. За тридцать лет, что прошло с написания его портрета, он только похорошел. «Кристофер Дроуэлл, без всяких услуг», — представился он, откровенно насмехаясь над чем-то, понятным только ему одному, и изящно откинулся на спинку своего стула. С Ирвингом они особенно быстро нашли общий язык.
      Место между ним и ребенком пустовало, а еще, по правую руку от трона, напротив Себастьяна, рядом и одновременно неимоверно далеко от Лив застыл призрак. Та самая женщина. Убиенная канделябром в лицо 7 марта 1890 года в съемной комнатке тугоухой старухи. Привидение, с синими жилами сжавшихся в кулаки рук и с живой кровью в них, в светлых одеждах, единственное вопиющее своей белизною пятно среди заготовивших траур.
      Не иначе, как к неоспоримому факту, ее присутствие трактовать было нельзя. А раз так, то и строить предположения и задаваться вопросами следует позже, позже, позже, иначе не вынесет мозг столь сильного напряжения: вокруг происходило слишком много неуловимых жестов, слов и взглядов, которые следовало отмечать и сопоставлять, выстраивать в целостную картину, собирать паззл, чтобы найти ответ: зачем же, о, зачем же мы все здесь собрались?..
Единственным спасением мне было, уповая на свое положение лица непричастного, оградиться невозмутимостью от всеобщего напряжения, страха, нетерпения, жажды, агонии и надрыва, что с каждым мигом все больше и больше заволакивали сознание. Я сохранял бдительность, покуда Ирвинг сторицей окупал мою молчаливость своею наконец-то уместной болтливостью. Вновь и вновь изучая лица собравшихся, я убеждался, что никто из присутствующих также не имеет понятия, зачем все это происходит. Никто из них не знал, что они тут делают, не знал, что сегодня особенного случилось, чтобы они теперь впервые, быть может, за полвека все вместе собрались за одним столом и вынуждены ради двух незнакомцев корчить из себя нормальных людей. В глубине души я понимал, что весь этот цирк (а иначе это назвать было нельзя — настолько картонно все выглядело: они как будто бы заново учились говорить) был затеян исключительно ради нас с Ирвингом, и если б не наше присутствие, кто знает, что вообще бы тут происходило.
      — Мистер Лайтон, — трещала миссис Корнелиус, перегибаясь через весь стол ко мне, — попробуйте индейки!
      — Да, если хотите отравиться, обязательно попробуйте, — едко замечал Кристофер Дроуэлл и расплывался в легкой усмешке. — Я уверен в кулинарных способностях кухарки, но индейка определенно заплыла ядом, стоило ей больше пяти минут провести в нашем обществе.
      — Да что вы, мистер Дроуэлл, — бахвалясь, отвечал Ирвинг, — ради удовольствия миссис Корнелиус стоит рискнуть.
      — Прелестно! — восклицала довольная Аманда, и пока дворецкий отрезал мне индейки, гордо глядела на всех, как будто бы не было ничего драгоценнее на свете этого дурацкого самопожертвования в ее честь.
      — И позволено ли нам будет еще раз услышать ваше имя, о храбрый рыцарь ордена Несварения желудка? — улыбаясь еще шире, натянуто поинтересовался Кристофер у меня.
      — Позвольте, мистер Дроуэлл, — вступила Лив, — эти джентльмены — мои гости. Мой давний друг, мистер Чарльз Ирвинг в компании мистера Джорджа Брайтона, — и она кратко поведала всем нашу легенду (с каждым разом у нее получалось это все более убедительно), которую мы не замедлили подтвердить, я — кивками, Ирвинг — с потолка взятыми подробностями, впрочем, презабавными и убедительными.
      — Что же, прекрасно, — прокомментировал Кристофер, стоило нам закончить наше представление. — Если вы задержитесь на подольше, господа, то сможете принять участие в естественно-научном эксперименте. Перемещение тела в пространстве, — он неприятно осклабился и развел руками: — Вполне конкретное тело мы поместим в специально отведенную для подобных случаев тару, в простанородье именуемую гробом… — кто-то воспротивился подобным речам, но Кристофер отмахнулся, как от надоевшей мухи и продолжил: — Мой брат при смерти, как вы, должно быть, уже услышали от всех и каждого: что поделаешь, в полнейшей изоляции мы сами выдумываем себе новости, которые добросовестно размуслоиваем на все лады. И вот у нас ожидаются сокращение поголовья, таскать гробы — работа нелегкая…
      — Дедушка тяжелый-тяжелый себе взял! — воскликнул маленький Майкл. — А углы посеребряныные!
      — Майкл, еще моркови, — отвлекла сына Лив. — Мистер Дроуэлл, разве уместно… — но Кристофер захохотал:
      — Что же вы делаете, миссис Себастьян! А я уже почти заключил сделку с новоявленными гробовщиками! Увольте, ведь разве не для того, чтобы нам сподручнее было справлять на тот свет моего дорогого брата, вы пригласили своих друзей?..
      Все-таки, я не просчитался: он действительно оказался младшим братом лорда.
      — Вы бессердечны, Кристофер, — попыталась обернуть все в шутку Аманда.
      — И как прелестно вы полагаете, что это вам я обязан утратой моего сердца, — фыркнул Кристофер, даже не приглушая голоса, но Аманда расслышала по-своему, либо вовсе не уловила насмешки, а потому зарделась и жеманно улыбнулась нам с Ирвингом:
      — Джентльмены, не обращайте на него внимания, мы все взволнованы и опечалены кончиной моего супруга…
      — Кончиной? — перехватил Ирвинг. — Миссис Корнелиус, признайтесь, вы нас пугаете: почему вы заговорили об этом как о деле свершившимся? Неужели лорд Дроуэлл уже приказал долго жить?
      Кто-то ахнул, Аманда захлопала глазками, и наконец прорвалась реплика Себастьяна:
      — Ни в коей мере, мистер Ирвинг, — подрагивающим голосом проговорил он, — отец скоро почтит нас своим присутствием, он слаб сейчас, требуется много времени, чтобы привести себя в порядок. Он, конечно, приказал начинать без него, но… — Себастьян обвел унылым взглядом сотрапезников, некоторые из которых уже перешли к десерту, и совсем сник.
      — Ну так ведь правильно! — вновь вскричал Кристофер и блеснул желтыми зубами: — Начнем за здравие, а как придет — закончим, как и подобает, за упокой.
      Миссис Себастьян перевела тему. Крайне неумело, но все же попыталась:
      — О, эта ужасная поговорка. Я где-то читала, что исконно она французская.
      Аманда мгновенно воодушевилась:
      — Ах, Франция! — воскликнула она. — Был здесь кто-нибудь во Франции? Как там прекрасно! Что же вы молчите? Вы, мистер Лайтон, не были во Франции? А, нет, ну, тогда согласитесь, как там чудесно! Совсем не то, что у нас. Там ведь, даже когда дожди идут, все светло! А, Париж… Нет города чудеснее Парижа! Что вы молчите? Никто не был в Париже? Да ну, Кристофер, вам-то грех скрывать! Разве вы не помните…
      — Они едят улиток! — воскликнул маленький Майкл, и звонкий детский голосок зарницей пронесся по грозовому небосклону общей беседы.
      — И даже лягушек.
      Низкий хриплый голос, надтреснутый, похожий на сдавленное рычание льва, он ворвался в залу ледяным вихрем, и изморозь сковала всех, стоило тяжелым дверям захлопнуться за вошедшими. Лорд Корнелиус Дроуэлл опирался на преданного дворецкого, трость в его некогда могучей руке волочилась по полу. Из-под кустистых бровей нас пронзил взгляд, тяжелый и неминуемый, и мне вспомнилось угрюмый грохот паровоза, что готовился всей своей неподъемной массой набрать скорость и пуститься в механический бег. Себастьян стремительно поднялся и бросился навстречу отцу, но тот, даже не взглянув, царапнул тростью по паркету, и дворецкий, прочитав знак, довел своего хозяина до трона, где лорд Дроуэлл и воссел. Слуга прикрыл плечи милорда шерстяной тканью, черной с багровыми полосами, и иначе, как королевской мантией, она не смотрелась на все еще статной фигуре гиганта. Корнелиус Дроуэлл, пусть и изморенный болезнью, сохранял непоколебимое величие: трость в правой руке казалась скипетром, левой же он пока что отставил врученный дворецким серебряный кубок-державу и коснулся… бескровных пальцев женщины-призрака, которую одну удостоил краткого кивка, совсем не замечая присевшую в глубоком реверансе Лив Дроуэлл.

      При одном воспоминании о всем том, что произошло после, мне до сих пор хочется облиться холодной водой и смыть с себя грязь и скверну. Но за четыре года я ясно понял: не отмоешься.
      — Отец, отец, ты все-таки поднялся к нам, но, право, зачем же… — заговорил Себастьян, но все причитания пресеклись короткими словами его супруги:
      — Зачем вы встали, милорд, вы перестали себя жалеть, — бесстрастно сказала Лив, не вставая из поклона, смиренно сложив руки на коленях, исподлобья вглядваясь в старика.
      Корнелиус посмотрел на невестку, и она не выдержала этого темного взгляда.
      — Я слишком долго этим занимался, чтобы сейчас не прекратить это занятие, миссис Себастьян. Смерть предпочитает быстрый танец со сменой партнера: в том и суть макабра.
      — Заготовил нам сюрприз, братец? — звенящим голосом подначил Кристофер.
      — Вам ведь не представили наших гостей, милорд, — заторопилась Аманда, — это старинный знакомый миссис Себастьян, мистер Чарльз Ирвинг и его друг, мистер Уайтон…
      — Замолчи. Или ты думаешь, что я не знаю, кто они? — негромко оборвал ее Корнелиус Дроуэлл. — Ты думаешь, я не знаю этих проходимцев, ворошил чужих гнезд? Расхитителей гробниц? Думаешь, мне незнакомы их нравы, думаешь, я не чую зловония их любопытства? — лорд посмотрел на нас, его большой рот дернулся в усмешке, когда он нараспев заговорил: — Храбрые люди вошли к зверю в клетку — вот как они о себе думают! О, они поражены. Они уничтожены. Они объяты жаждой познания. Они ткнулись в угол, где не пахнет знакомо, и этот запах слишком резок для их приличных носов! Я не собираюсь спрашивать, что вам надо здесь, — и я похолодел, когда на миг встретился взглядом с Корнелиусом Дроуэллом, — потому что я уже знаю это. Вы думаете, мои глаза слепы. Но вы даже представить себе не можете, что я одним глазом вижу больше, чем все вы вместе взятые!
      — Отец… — прошептал Себастьян.
      — Тише, — оборвала Лив.
      — Что вы несете… — проглотила Аманда.
      — Долго зубрил? — огрызнулся Кристофер.
      — О нет… — взмолилась Сибилла.
      Старуха хохотала. Ребенок крошил индейку. Та женщина в белом стиснула пальцами нож. Мы с Ирвингом молчали.
      Двери распахнулись. Вошел дворецкий.
      — Квэртон, мой добрый слуга! — вскричал Корнелиус. — Единственный, верный, преданный! Что же?
      — Мистер Дроуэлл к лорду Дроуэллу, сэр, — поклонился Квэртон и отступил, пропуская вперед человека.
      Молодой мужчина, статный, красивый, темноволосый. Глаза — брызжущие искристой голубизной. Точно последний портрет из верхней галереи, и тут, и там, полный сил, презрения и насмешки, он возвышался над всеми собравшимися своею юностью и силой, своим мужским началом и ветром свободы, что захлопнул за ним двери.
      — Отец! — весело сказал он и ступил шаг вперед. Пронеслось едва уловимое движение, и на моих глазах та женщина в белом вдруг встала, сама того не осознавая, и покачнулась, что-то двухсложное прошептав, а лезвие ножа впилось ей в ладонь. Но все взгляды были обращены на новоприбывшего. Лорд Дроуэлл простер к нему руки, и я уловил его хриплый шепот: Энтони
      — Маркус! Мальчик мой! — радостно воскликнула Аманда и приподнялась. Рядом со мной Сибилла вскочила с места и восторженно вскрикнула, но под ледяными взглядами, что впились в ее спину, тут же осела обратно, спрятав лицо в ладонях.
      — О, сын мой, садись ко столу своего дома, — громко заговорил Корнелиус, — сегодня у нас большой прием. Званный ужин в честь незваных гостей. Посмотри на них и поприветствуй: они называют себя мистером Брайтоном и мистером Ирвингом, утверждают, что по воле случая и зову сердца оказались здесь в этот темный час, мы сделаем вид, что верим им.
      Я, верно, весь побледнел, но слова не шли у меня с языка; Ирвинг же скалился, сверкая взором. Маркус Дроуэлл в легком замешательстве кивнул нам, а также Кристоферу и Себастьяну, а потом без стеснения расцеловался с Амандой в щеки.
      — Я так ждала тебя, мой мальчик, такая непогода, я волновалась, мало ли что… — вполголоса причитала Аманда, откидывая Маркусу волосы со лба.
      — Что могло случиться, матушка, — в широкой улыбке молодого человека было что-то снисходительное. Кивнув Аманде, он повернул голову в сторону женщины в белом, чье лицо потеряло все краски в тон к платью: она, не мигая, воззрилась на Маркуса; в ее взгляде я прочел то, что вчера уловил в глазах Ирвинга, когда тот заметил ее (теперь у меня не оставалось в этом сомнений) в дали коридора и принял за призрака. Всякого смутил бы подобный взор, а потому Маркус Дроуэлл, усмехнувшись, наконец-то озвучил то, что я с трудом сдерживал в себе:
      — Ты представил мне не всех гостей, отец.
      От меня не укрылось, что не только я на эти слова весь встрепенулся и обратился во внимание. Женщина та не шелохнулась, лишь перевела взгляд на Корнелиуса, а тот, растянув губы в улыбке и еще крепче перехватив ее руку, отвечал:
      — Это не гостья, Маркус. Теперь это наша семья.
      По столу прошелся шепоток удивления и неверия, Аманда откровенно хмыкнула, а Маркус бросил на так толком и не представленную женщину взгляд, от которого губы мои поджались: то был взгляд бесстрастной оценки, который время от времени позволяет себе всякий мужчина по отношению к женщине.
      — Вопросов много, но на то они и вопросы, чтобы оставаться без ответов, — Корнелиус с хрипом издал смешок и обратился к Маркусу: — Вот как и ты пришел, и вот ты воссоединился с семьей…
      — Я шел на зов, отец, — теперь за веселостью я четко прослушивал напряжение и беспокойство. Маркус, напоследок еще раз улыбнувшись Аманде, прошествовал вдоль стола, выглядывая себе свободное место.
      — О да, ты шел на зов, — говорил Корнелиус. — Вы все тут шли на зов. Зов смерти.
      — Ах, как же я скучал по нашему хладному гнездышку, — бросил Маркус с заметным раздражением и остановился прямо за мной. Могучая рука его легла на спинку стула Сибиллы, которая задрала голову и искренне заулыбалась. Я же позволил себе кашлянуть и изогнуть бровь, намекая на необходимость объяснений. Они последовали незамедлительно:
      — Мистер… Брайтон будет так любезен освободить мне место рядом с моей сестрой?
      Я вскинул и вторую бровь: подобной наглости я не встречал даже в придорожном трактире. И вместе с тем я чувствовал на себе всю тяжесть впившихся в меня взглядов. Но не успел я подобрать слов, чтобы выразить свое возмущение, а пальцы Маркуса собраться в кулак, как лорд Дроуэлл снова каркнул:
      — Не подводи меня, Маркус. Это наши гости, необходимо продемонстрировать хорошие манеры. Они пришли лицезреть, и грех отказывать им в зрелищах.
      Ноздри Маркуса раздулись, а голубые глаза сверкнули, он шумно вздохнул, но выдавил из себя улыбку; я с таким же трудом ответил тем же. Маркус, все еще буравя меня своим стеклянным взглядом, поймал руку Сибиллы, сжал ее пальчики, закусил губу и отошел на оставленное для него место на другой стороне стола между Кристофером и маленьким Майклом.
      — Ну вот, какие же зрелища без гладиаторских боев! — негромко вздохнул Кристофер.
      — А ты снова хочешь оказаться в центре арены, брат? — услышал его Корнелиус. Кровь отхлынула от лица Кристофера, рука со вздувшимися венами метнулась по столешнице, он оскалился:
      — На этот раз я возьму реванш. Так что, — он заговорил в разы громче и весь подобрался: — Не пора ли поднять тост? За наших дорогих гостей?
      — За мою наискорейшую кончину, — закивал Корнелиус, хватая тяжелый кованый кубок. — На поминках мне выпить уже не удастся, — и он, помедлив, обратился прям к нам с Ирвингом: — Угоститесь там за меня, джентльмены. Я настаиваю. Я настаиваю, чтобы вы были моими гостями вплоть до того, как моя последняя воля придет в исполнение в этих стенах! А пока моя воля в том, чтобы пить.
      Враз заглотил полкубка, прикрыл на миг, что длился вечность в каменной тишине, глаза и мечтательно воскликнул:
      — Превосходный нектар. Какой урожай?
      — Шестьдесят шестого года, милорд, — подал голос дворецкий, что отныне прислуживал лишь своему хозяину и не отходил из-за спинки трона ни на шаг.
      Услышав дату, Корнелиус приоткрыл веки и воззрился на слугу: повисло напряжение, которое можно было бы разбить либо смехом, либо ударом по лицу. Корнелиус молвил:
      — А я ведь никогда не сомневался в тебе, Квэртон.
      И старый лорд осушил чашу, и отсалютовал всем нам пустым кубком:
      — Кровь за кровь.
      — Да что же вы говорите! — не выдержала первой Аманда.
      — Отец, тебе лучше пойти лечь… — молвил Себастьян.
      — Я говорю то, что хочу и то, что буду говорить, и никуда не уйду, пока сам того не пожелаю! Сегодня моя ночь, и достаточно валяться в постели! Мы все наспимся в гробах, а пока есть время — будет жизнь!
      — Ты говоришь про жизнь? Ты говоришь про жизнь?! — вскричал вдруг Кристофер. — Что же, раз у нас пошли такие откровения, а ты наконец понял, что совсем скоро отдашь душу дьяволу, то давайте говорить на чистоту. Какое право ты имеешь рассуждать об этом?! О том, что ты у нас отобрал! Ты, все годы свои заклав на свой мертвый сон, не можешь знать, что такое настоящая жизнь!
      — Кристофер! — попыталась что-то сделать Аманда.
      — Пустое, Аманда! Разве не это ты хочешь сказать весь тот век, который отдала этому дому, а? Отрешившись от жизни, ты, брат, решил, что можешь подписать отказы и за нас!
      — Какой-то бред… — проговорила Лив.
      — Замолчите, миледи! Кажется, десяти лет вам было мало в этой темнице…
      — Кристофер, оставьте… оставьте мою супругу… — заговорил Себастьян.
      — О, Себастьян, ты все-таки умеешь разговаривать? Тщетные попытки впечатлить своего родителя: он пресыщен нашими плясками на углях, ему скучно, вот он потешается опять!..
      Старуха хохотала.
      — Кристофер, опомнитесь, — негромко, со льдом отсекла Лив.
      — Опомнись сама, святоша! — вдруг воскликнула Аманда. — Сколько можно строить из себя совершенство?! Давно надо было понять, что здесь нужно выживать, а не цокать каблуками!
      — Я нахожу в себе силы жить достойно. Во мне еще осталось самоуважение.
      — И что же ты можешь? Достойно разыгрывать этот цирк?!
      — Вы не можете меня упрекать. Как вам хватает духу говорить что-то мне, когда ваша дочь сидит с нами за одним столом!
      Сибилла подле меня взвыла и закрыла лицо руками.
      — У меня хватает смелости плевать на это! — гордо отвечала Аманда. — Это не мое дело! А тебе пора бы уяснить, что эта семья — не для тебя!
      — Вы отвергаете собственную дочь! Как вы можете иметь после этого хоть какой-то голос!
      — Лучше смотреть правде в лицо, чем прикрываться своими приличиями!
      Две женщины повставали со своих мест; одна горланила, вторая шипела. Сколько было в них непохожего, сколько противоположного, начиная с их внешности и возраста, кончая умом и манерами. По лицу Сибиллы катились слезы.
      — Перестаньте! Прекратите это! — взмолилась она. — Просто скажите зачем, зачем все это?! Зачем мы все это?!
      — Черт возьми, чем Блабби нашпиговала куропатку? — с трудом засмеялся Маркус. — Что за черт тут происходит?!
      — Не спрашивал себя об этом каждое утро? — обернулся к нему Кристофер, и от его прежнего буйства не осталось и следа, только ярость не прошла, стала каменной, он снова улыбался, жутко. — Что за черт тут происходит? Что за черт тут с нами происходит? Есть тут один дьявол на примете, можно спросить у него прямо, — и он показал на своего старшего брата.
      — Дядюшка, вы прямолинейны. Отец, я не понимаю…
      — Все ты понимаешь, Маркус! — стоило зазвучать громовому голосу Корнелиуса, как все остальные звуки смолкли, только вот теперь его лед плавился в раскалившемся воздухе гнева и вражды. — И вы все понимаете! И как мне нравится это! Как мне нравится это! Я знаю вас такими всегда, и как отрадно мне видеть ваши маски, растоптанные вашими же ногами в пыль! Наконец-то вы сделали это! Сегодня мы наконец-то предстанем друг перед другом, как раньше вы были открыты только мне!
      — Довольно этой старческой болтовни! — перебил Маркус. — Действительно, папенька, прилягте, что ли…
      — Я старик для тебя! Я старик. Я стар, и как вы счастливы моей старости! Старость — это немощь, немощь — это болезнь, болезнь — это смерть, смерть, смерть! Никогда еще люди не желали так смерти ближнему своему, как вы желаете мне ее все эти годы, все годы, как вы живете по моему благоволению, а я пасу ваши выеденные души!
      — Высокого же ты мнения о своей семье! — не унимался Маркус.
      Корнелиус прикрыл глаза — все смолкли. На мертвых губах его пробилась улыбка, как упрямый зеленый росток сквозь брусчатку, и старый лорд мягко, негромко заговорил:
      — Ну конечно же, я высокого мнения о своей семье, сын мой. Вот ты, например, только что проявил неслыханную сдержанность, когда я запретил тебе отстоять свое право сидеть рядом с возлюбленной твоею сестрой. Учитывая твой горячий нрав, буйный характер, я понимаю, как тебе тяжело… Как тебе тяжело терпеть так долго, когда же откинется уже этот скупой старик! — радуясь ошеломлению Маруса, лорд глухо рассмеялся, сын его вспыхнул и сжал кулаки. — Когда же можно будет лазить в хозяйскую суму без лишних проволочек! Не изощряться на обходные маневры, не клянчить деньги через мать или брата! Ах, молодость, бесшабашная и удалая, но какая же затратная… Ничего, мы все прошли через это. Хотя… нет. Не все. Ты, жена моя, — обратился он к Аманде, едва скосив на нее взгляд, — винишь меня в загубленной твоей юности. Упрекаешь в холодности и отсутствии банального интереса мужчины к женщине, не говоря уже о более высоких материях. Говоришь, я затоптал прелестный цветок, сорвал понравившееся и принудил засыхать у себя в петлице, не дав другим хотя бы любоваться. А то, что все это время я не мешал тебе мечтать о другом, тебя скорее оскорбляет — во мне, оказывается, еще нашлось безразличие, раз я не стал принуждать тебя быть примерной супругой. Не стал попрекать тебя твоим грехом, не стал таскать за волосы, храня понимание того, что не цветок мне подсунули — гадюку! — он выкрикнул последнее слово, и Аманда, отчаянно красневшая от злобы, резко побледнела и приоткрыла рот. Корнелиус же будто и не заметил. — Тебе бы поучиться у нашей невестки, — на лице Лив не дрогнул и мускул, лишь глаза расширились. — Столь прекрасной партии впору бы завидовать. Ладна, красива, учтива, воспитана, немногословна и прилежна, хозяйственна и исполнительна, ненавязчива — идеальна, только вот… только вот умна. И играет в свои игры за спиной не только мужа — за моей спиной! — и снова обвинение прогремело на всю залу, а Лив осталась все так же бесстрастна — только взгляд ее дернулся… на нас с Ирвингом. Неужели старик заметил — довольно кивнул. — Но мастер втыкать ножи в спину — мой дорогой брат, — Кристофер искренне заулыбался. — Со спины — под самое сердце, и нам слишком много надо друг другу сказать, чтобы успеть договорить, прежде чем я наконец-то умру, поэтому даже начинать не будем. Ты и так постарался на славу, пусть тебе потребовался перерыв в четверть века, чтобы повторить попытку. Или скажешь, что тогда была только лишь репетиция? Согласись, не очень-то было похоже, — улыбка окаменела на устах Кристофера. — Может быть, тогда ты хотел моей смерти сильнее? Тогда ты… — и тут Корнелиус закашлялся, навзрыд, брызгая кровью и трясущимися пальцами доставая салфетку.
      Себастьян, единственный за все время этой речи не потерявший своего беспокойства, тут же рванулся к отцу, вцепился в подлокотник, чуть ли не припадая на колени, заговорил:
      — Отец, ты должен перестать и пойти лечь… — Корнелиус замахал на него рукой, но Себастьян лишь ближе наклонился к нему: — Зачем же, зачем же ты растрачиваешь силы на них, на них, неблагодарных, низких, подлых! Они не послушают тебя, ты не укоришь их — они еще больше возненавидят, так что же ты мечешь бисер…
      — Молчи! — вместе с хрипом, что драл легкие в кровь, взревел лорд Дроуэлл. — Мне дышать стало легче, стоило мне забыть о твоем существовании! Убогий выкидыш, Себастьян Дроуэлл, и ты ведь тоже — мой сын!
      Все в замешательстве смотрели на Корнелиуса: если минуту назад он точно знал, что хочет сказать и кому какое обвинение предъявляет, весь исходил четко отмеренным ядом, каждому по порции, вперемешку с наигранной болью, то теперь он словно обезумел в слепой ярости — продолжая кашлять, сыпал страшными оскорблениями и пытался оттолкнуть своего старшего сына, который не подчинялся, лишь только ниже склоняясь перед отцом своим.
      — Отец, зачем же ты так… Зачем же ты так напрягаешь горло, отец… Я знаю, я все знаю, только прошу, не кричи так сильно…
      А старый лорд все равно кричал:
      — Как мог ребенок от меня мог так низко пасть!
      — Пасть?! Пасть?! — Себастьян наклонился совсем близко к отцу и зашептал, сбивчиво, дрожа: — Я пал только на колени пред тобою, отец! Потому что люблю тебя сильнее и крепче всякого, кто посмел сосать из тебя жизнь все эти годы! Ты знаешь, кто действительно пал! Ты знаешь, и поэтому ты справедливо предал его забвению! Ты знаешь твоего предателя, но зачем же ты тогда сажаешь ее подле себя?!
      Себастьян дрожащей рукой указал на ту женщину, о которой никто не говорил, но думал каждый. Она сидела, прямая, белая, безмолвная, с расширенными от ужаса глазами.
      — Не смеет! Не смеет, а зовет этот дом своим! Зачем ты разрешил ей, отец, зачем ты предал нас всех ради того, кто первым от тебя отвернулся?! Он ушел, его нет больше, он сам нас покинул, он мертв! Мы перед тобой — живые, но ты все равно выбрал его! Отец, отец, как ты мог допустить, что она сидит теперь подле тебя, после того, как он…
      — Себастьян! — весело перебил Кристофер. — Ты безнадежен!
      — В вас никогда не было ни капли уважения, мистер Дроуэлл! — прошипела Лив. — Что вы себе позволяете! Думаете, если вам удалось протащить ее сюда, то победа за вами?
      — Какая проницательность, душечка! Я знал, что вы можете соображать… Только это вас до добра не довело.
      — Вы отвратительны, — процедила Лив.
      — Отвратительна твоя правильность, милочка! — прокричала Аманда. — Ты просто хочешь будущего своему драгоценному мальчишке!
      — Да, хочу и горжусь этим! У моего сына будет будущее, будет семья, и будет мать и отец, за которых ему не будет стыдно! Я не стыжусь своего ребенка, я сделаю все для него! — исступленно повторила Лив. — Я не погублю своего ребенка, у него всегда будет мать!
      Сибилла зарыдала.
      — Сейчас же отстаньте от Биллы! — вскричал Маркус. — Оставьте ее! Не видите, ей плохо!..
      — Тут всем плохо, мальчик, открою тебе секрет, — ответил Кристофер. — И да, эта девочка, вроде сестрица твоя, не есть исключение!
      — Задвиньте свою челюсть, дядя, не то клянусь…
      — Поклянись перед Господом, который плевал на нас с высокой колокольни, что хоть раз не хотел задвинуть челюсть своему папаше!
      — Не смейте трогать моего отца! — закричал Себастьян, и даже то, как он кричал, было нелепо и смешно. Он попытался встать, но оступился и чуть не упал, и Аманда засмеялась. — Моего!
      — Так облегчи же жизнь и ему, и всем нам! — говорила Аманда.
      — Я пал тебе в ноги, потому что люблю тебя, — снова заговорил Себастьян своему родителю, — и я счастлив, что заслужил хотя бы твое презрение — лучше оно, чем безразличие!
      — Как это гнусно! — скривился Кристофер.
      — Мне не нужно ваше уважение! — спотыкаясь, твердил Себастьян. — Мне достаточно просто быть рядом, когда вы, изуверы, точите зубы, дожидаясь его кончины…
      — Не вздумай говорить, что ты не мечтаешь об этом, как и все здесь! — вскричала Аманда.
      Воцарилась невыносимая тишина.
      Корнелиус Дроуэлл откинул голову назад, кровь булькнула в глотке и вышла одиноким грустным смешком. Медленно он опустил подбородок, по которому потекла багряная струйка, обвел всех усталым нежным взором, а губы дрогнули в ласковой улыбке.
      — О, дорогие мои! Вы только посмотрите, ведь потребовалось лишь собрать вас за семейный ужин, чтобы вы сорвались с цепи! Нужно было выбросить пред вами красную тряпку, чтоб скорпионы пожрали друг друга. Как вы ничтожны! Как это забавно! Всю свою жизнь вы ненавидели меня так сильно, как принято у нормальных людей любить! Я ваш сын, ваш брат, ваш муж, ваш отец, ваш дед, и я правда хотел вас любить! — и тут он протянул смоченную собственной же кровью руку и вцепился ею в кисть женщины в белом; та вздрогнула, но и не думала сопротивляться. — Посмотри на них, — обратился он к ней и встряхнул. — Посмотри на свою семью. Видишь их глаза — черные? И после этого у тебя еще есть сомнения, могли ли они совершить убийство! Они могли, и они совершили; они хотят этого снова, они могут, и они совершат. И никогда не пожалеют. Но ведь кому-то необходимо раскаяться! — он отбросил ее руку и запрокинул голову. — Кто-то ведь должен осознать вину и принять ее на себя! Может быть… мне? Конечно, ведь это же я взрастил вас. Я же поставил вас на ноги, обогрел, одел, обул, накормил, а после не забыл, уберег, укрыл, защитил и позаботился. Я всегда забочусь о вас. Даже когда вы этого не понимаете и в бешенстве рвете воображаемые оковы и кричите о мнимом порабощении чистых вольных душ деспотичным собственником. Вам нравится так думать — думайте. Думайте и терзайтесь тем, чего нет и не было никогда, — Корнелиус судорожно втянул воздух: он был на грани нового приступа, на высоком лбу его выступил пот, седые пряди слиплись, глаза лихорадочно блестели, и на миг прорвалась былая небесная голубизна, прямо как у его младшего сына, Маркуса.
      Корнелиус Дроуэлл смотрел долго, сказал тихо:
      — Я вас всех так люблю. А вы всё не можете мне этого простить.
      Он закрыл глаза и пару раз глубоко вздохнул, чтобы заговорить в последний раз:
      — Вы не оставили мне выбора. Я надеялся. До последнего надеялся, что из ада в рай выстлана дорога покаянием. Я проверю это первым. Вы останетесь здесь, вы будете счастливы. Вы будете гордиться — это ведь вы сжили меня со свету! Вы, неблагодарные, гнусные, подлые, лицемерные твари! Я презираю вас всем сердцем, всем выеденным вами сердцем, и бог мне свидетель — я пытался делать вам лучше, я пытался любить вас! А теперь, когда вы наточили зубы и готовы опрокинуть кубки за мою кончину, я говорю вам: рано радуетесь! Рано радуетесь, безумцы! Рано радуетесь! Я никуда не уйду! Я буду вечно здесь, вечно с вами, мои ненавистные, это я, а не вы, сживу вас со свету! Это ведь вы, а не я, страдали все эти годы! Это ваши жизни исковерканы навеки, это ваши судьбы загублены! Я же умру довольным! Я же умру в радости, самой низменной и жуткой радости торжества несчастья, но я отплачу вам за вашу неблагодарность! Я отплачу вам за вашу строптивость! Вы еще пожалеете, что не первыми свалитесь в землю!

      В любви мы взрощены, дети мои. Умрем же в ненависти.



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: