В терновый куст

Размер шрифта: - +

Воскресенье III

      Минуло уже полчаса, с тех пор как я наглухо закрыл за собой дверь, а усы мои до сих пор были мокрые. Возможно, все оттого, что умывался я ледяной водой с особой тщательностью, стоило мне покинуть общество достопочтенных наших хозяев, и вот теперь сидел неподвижно на кровати, временами подползая пальцами к горлу, чтобы ослабить воротничок — и всякий раз оказывалось, что я первым делом его и снял, равно как и тесный фрак. Лучшим исцелением для потрясенного сознания был бы сон, но только я закрывал глаза, как пред внутренним взором возникали отвратительные сцены последних трех часов. И пусть по вискам и усам моим все еще стекали холодные капли, отмыться от грязи ненависти, злобы и безумия, в которой мы бултыхались с отчаяньем утопающих, мне так и не удалось.
      Язык прижгла горечь: про десерт пришлось забыть так же, как Дроуэллы забыли о нас с Ирвингом — в учтивой самоотверженности. Припустив прочь из трапезной, я спасался от собственной неуместности. Живот мой скрутило от осознания всей степени бесцеремонности, с которой я вломился в чужую жизнь и попрал ее одним лишь своим присутствием. Когда я представлял наш приезд в дом Дроуэллов, я не мог не понимать, что за зрелище меня ждет; так моя наглость не знала границ — шутя, я потребовал хлеба, и мне любезно его преподнесли, да еще уточнили, сколь полно мое удовлетворение. Именно это я и ожидал, а Ирвинг предрекал с той секунды, как злополучное письмо миссис Дроуэлл попало в наши руки. Никакой мистической загадки, никаких надломленных страстей — только ворох грязного белья и желчная злоба, вполне заслуженное презрение и закономерное унижение.
      Я пытался примирить себя с нанесенным мне оскорблением, твердя, что обитатели сего дома — выжившие из ума снобы, от которых другого ожидать было глупо, но мое представление о сливках общества терпело крах болезненно. Конечно, мы приехали сюда без искреннего намерения помощи, а в поисках развлечения и ради смены обстановки, и, вероятно, поколебали их расположение проявлением некоторого нахальства и бестактности, но вряд ли дали им повод усомниться в нашей добропорядочности — так что их обращение с нами заслуживало моего негодования. Пусть мы с Ирвингом были не самыми желанными гостями, Дроуэллы вышли хозяевами совсем никудышными.
      Единственным верным решением было бы уехать немедля же.
      Это я и вознамерился сообщить Ирвингу, когда он наконец объявился: дверь я закрыл чересчур плотно, что с первого раза она не поддалась, и ему, верно, пришлось навалиться всем весом, чтобы под скрип разбухшей древесины ввалиться в комнату, чудом не выбив зубы о подоконник, к которому он и пролетел стремительно. Выпрямился он в последний момент, горделиво откидывая со лба слипшуюся от помады прядь, и величаво удалился в свои покои, безмолвно и жалостливо взглянув на меня. Эта манера уязвила — я обернулся к окну, скрашенному черной майской ночью, и с досадой убедился, что вид мой и вправду весьма жалок: всклоченные волосы, потухшие глаза, увядшие усы и полнейший беспорядок в одежде. Да разве был еще день, когда капитан Брайтон покидал поле боя в состоянии столь ничтожном!..
      Решительно я поднялся, в жесте нарочитом и нелепом прищелкнул подтяжками, направился к Ирвингу, еще чуть и срываясь на чеканный шаг.
      Я вооружился бесцеремонностью моего друга, вторгаясь к нему без стука и приветствия. Чарльз Ирвинг распластался на кровати, также скинув фрак и распустив галстук, и с отрешенным видом пускал в пыльный полог кольца дыма. Мое появление он удостоил крохотным движением губ и ленивым взмахом руки указал мне присаживаться. Я стоял, упрямо выпятив челюсть, и молчал. Вспомнились все дурные мысли об Ирвинге, что целый день кружили рассерженным роем в моей голове и изматывали мое терпение; теперь же жалили мою совесть.
      — А вы настроены серьезно, Брайтон, как я погляжу, — протянул Ирвинг, не открывая глаз.
      — Надо переговорить.
      — О, как лихо, — он потянулся и приподнялся на локте, прищурившись, взглянул на меня: — Предчувствую знатную головомойку. На повестке дня, очевидно, моя непростительная халатность.
      Порой он делал это вот так, походя: видел меня насквозь. И иногда, как сейчас, например, ему надоедало притворяться, что все в порядке. В голосе его звенела насмешливая холодность. Он выглядел совершенно изможденным: не пытался отшучиваться, а сам же навязывал мне разбирательство. Я же лишь ковырял заусенцы и кусал губы.
      — У вас очень грозный вид, о капитан, — улыбка далась ему с трудом. — Вон как усы топорщатся, — он усмехнулся и покачал головой.
      На миг я задумался, не пьян ли он. И тут же другая мысль, страшнее и опаснее, посетила меня. Чтобы опровергнуть жуткую догадку, я шагнул ближе к нему, силясь в полумраке разглядеть глаза, но не преуспел — слишком напускал он веки, слишком обманчиво плясал огонек свечи, и я не мог разобраться, действительно ли руки Ирвинга скованы легкой дрожью, а на висках выступил пот.
      — Вы сердитесь, Брайтон, — донеслось до меня тихо. — Ожидания чреваты тем, что никогда не оправдываются.
      — Я сердился, — оборвал я поспешно, отступая. — Я сердился на вас, счел ваше поведение неподобающим, равно как и вид…
      — Как и манеры, речь, нелюбовь к апельсинам… — увлеченно подхватил он, но я прервал:
      — На деле это я напортачил, — выпалил я. Угрюмо потупился, прикусил усы, вздохнул и продолжил сурово: — Да, я питал недоверие к тому, как сможете вы держаться в обществе, и вот, беспокоясь о вас, совсем забыл про себя. А в конечном счете это я говорил невпопад и выставил себя деревенщиной. Из-за моей промашки наши слова поставили под сомнение, а мне было легко злиться на вас, хотя уж вы-то создали прочный образ эксцентричного богатея…
      — Вы заранее ставили себя ниже их, пытаясь держаться на равных, — пожал плечами Ирвинг. — Я же задал высшую планку и до них снисходил.
      — Было б до кого снисходить, — хмуро сказал я. — Этот зверский ужин… Мы оказались в гнездовище змей. С таким запалом ненависти и гнева я едва ли сталкивался на войне… — я вскинул голову и посмотрел на него упрямо, чтобы он уяснил наверняка, ибо повторять я не собирался: — Я стыжусь своих мыслей о ваших действиях, Ирвинг. Я оплошал. А всю вину приписал вам. Простите.
      Он сидел вполоборота, прислонившись к столбику кровати, с папиросой в зубах, и дым лениво растворялся во мгле комнаты. Ирвинг скосил мутный глаз, сказал негромко:
      — Брайтон, вы же верите в Бога.
      Я кивнул, спустя миг добавил:
      — Разумеется.
      Он вздохнул, выпуская из носа клуб дыма, вынул папиросу.
      — Вам предпочтительнее, чтобы Он вас простил или я?
      В замешательстве я обозлился:
      — К чему это все? Нельзя по-человечески?..
      — Я высмеиваю ваш чистосердечный порыв искреннего раскаянья, ужасно, — он сосредоточил свой взгляд на тлеющем кончике папиросы, улыбался терпко: — А вы так и не ответили, важнее вам прощение мертвеца или живого.
      — Христос воскрес, — напомнил я.
      — И вы заражены его примером. Мне же такое вряд ли светит, по вашим-то меркам. А я и не претендую, — он пожал плечами и снова затянулся: — В аду бесплатная выпивка.
      Я долго смотрел на него, он — в пустоту, и, наконец, я сходил к себе и вернулся с фляжкой из кармана пальто. Присел на облезлый край кровати, отпил сам и протянул Ирвингу. Тот взглянул на меня, хотел что-то сказать, но передумал и молча отхлебнул. На лиловых губах затеплилась усмешка.
      — Вы полагаете, мы уже в аду, — тихо произнес Ирвинг.
      Кажется, он искренне жалел меня, но меня это больше не уязвляло. Я склонил голову и прикрыл глаза. Если это — единственная помощь, которую он примет от меня, то, что же, я постараюсь сделать все наилучшим образом.
      — Нам следует уехать, — сказал я.
      — Что тут, что там — какая разница.
      Пронеслось это на вздохе — и сердце защемило; я поднял глаза, ожидая застать врасплох чужое отчаянье, но столкнулся с озорным весельем — именно так он пересел на колени, стискивая пальцами одеяло, и глаза его разгорелись, непозволительно близко к моему лицу:
      — Зато здесь — неплохо кормят, не правда ли, Брайтон? Каков, однако, подножный корм! Исключительное богатство! Кровь и кости, пыль и мрак, тяжесть надгробной плиты — о, под ней похоронена старая тайна, и нам достаточно взяться за кирки, чтобы высвободить древний ужас!.. Виват, мародеры!.. — он выдернул простынь, и та белой птицей пронеслась перед моим носом, хлопнула о воздух и легла на плечи Ирвинга, словно плащ. — Видит бог, о капитан, это будет славное приключение. Пиратский рейд!.. Мы уже ступили на землю, проклятую землю, — он спрыгнул на пол, в густой ковер, и зеленая пыль взвилась облаком. — И разве есть путь назад?.. Туземцы пригрозили нам костром, им хочется пустить наши уши на ожерелья. И после этого вы желаете сбежать, поджав хвост?! Я скорее отрублю вам его, сэр, чем допущу дезертирство!
      Чарльз Ирвинг возвышался посреди комнаты, замотанный в простыню, всклоченные космы венцом лежали на его огромной голове, глаза сверкали, вскинутая рука указывала мне в грудь сломанным ногтем.
      Я ухватился и встал рядом. Второй раз за вечер пожалев, что не чувствую тяжести сабли на бедре.
 



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: