Восточная молния

Размер шрифта: - +

Восточная молния

                      Восточная молния

                                                               1.    

Руолан разрешили рисовать.

После ужина Хуоджин, глухонемой и непреклонный как скала, привёл её в бывший склад, из которого было предварительно вынесено  полувековое барахло: старые ящики, трёхногие табуреты и кучи и кучи свёрнутого полиэтилена.

 Оглядывая это помещение, с полуслепым зарешёченным окном на двор, с пылью, лежащей у плинтусов валами толщиной в палец, с коробом вентиляции, похожим на исполинскую нижнюю челюсть, заросшую бурой щетиной ржавчины, Ру поняла, что и правда, что не обманули, что она станет рисовать. О каменная вселенная каземата, о тщетная пыльная пустота! Будут, будут здесь окна в другие миры!

Хуоджин положил на пол мягкую скатку двунити, мешок со старыми масляными красками и коробку с кистями. Из дыры в стене вылезла мышь и уставилась на Ху, совершенно не стесняясь огромного человека. Ху наклонился над ней, оттолкнул её пальцем и улыбнулся, будто в беспорядочно мельтешащем видеоряде своего сумасшествия узнал знакомого мультипликационного героя. Мышь не ушла, только нахохлилась. Хуоджин звякнул чем-то металлическим об пол. То были ключи на верёвке. Мышь юркнула в нору, словно он напомнил ей о доме.

 Руолан с нетерпением развязала мешок. Там лежали эмалированные чашки и электропримус на батарейках. Можно подогреть чай или растопить желатин. О ней действительно позаботились, ей и правда разрешили рисовать.

Руолан едва успела осмотреть тюбики, (некоторые засохли, (но была бутылка скипидара) а некоторые были ещё ничего) как Хуоджин поманил её пальцем, (тем же самым, каким он тыкал мышь) безмолвно приглашая покинуть помещение. Скоро отбой.

— Мама! — слёзно сказала девушка Хуоджину. Это было то слово, которое ещё не потерялось в расстроенном разуме охранника, и его можно было как бы нащупать в грязной жиже его безумия. А нащупав, потянуть за него, как за рычаг.

Так не хотелось возвращаться в чистую отбелённую спальню, где на железных кроватях, подровнённых по изголовьям, спят пустые и подровнённые люди, а занавески колышутся и иногда застревают между решёток, когда сквозняк нахрапистым животным врывается в спальню через халатно распахнутую дверь.

— Мама! — сказала ещё раз Ру.

— Мо-мо, — пробурчал громадный человек, разрешая остаться ещё на пять минут.

 «Мама», — ещё в женской исправительной тюрьме писала она в альбом. Его толстые листы были так неуклюжи и размашисты, что напоминали целлулоидные скрижали. Альбом не отобрали, как всё остальное: одежду, рисунки, какие-то безделушки. Всё это уже тогда казалось чужим и бессмысленным. Ведь отобрали тело. Оно уже не принадлежало тебе, оно было мыто, брито, и одето в оранжевый комбинезон, и, чтобы тебе получить миску риса для его поддержки, надо было встать на его левое колено, а его правую руку вытянуть покорно вперёд. А за любую провинность его распинали, или притягивали за шею к коленям, и оно немело, становясь и в этом отношении чужим.

 «Мама», — писала она в целлулоидных скрижалях, — «это время кипит у меня в жилах, поднимается мне в голову, проникает в глаза, и я уже не вижу того, что раньше, и в этой подлости мне некому признаться».

«Мамой» и назывался этот альбом. Она уже забыла, что значило это слово для всех и для неё в особенности.

Ху вёл Руолан длинным серым коридором, и она шаркала стоптанными туфлями по мрамору, разгоняя демонов Шороха, разбуженных ею в будущей мастерской, и теперь цепляющихся за её усталые ноги. Она вспоминала о том, какие мысли она записала последними в «маму», пока её не перевели сюда и не отобрали скрижаль.

Соседи были безмолвны и неподвижны, и представляли собой лишние выросты на кроватях – паразиты металла и хлопка, а, может быть, часть интерьера. Руолан подумала, что с них даже перерисовать нечего. Руки и ноги, выпростанные из-под одеял, напоминали бетонные балясины на многочисленных лестницах исправительных учреждений — одинаковые и коленчатые.

Сон был терпкий и солёный как удар в переносицу. От него хотелось плакать.

Утром умерла мышь, обожравшись синей краской из тюбика, словно это было концентрированное сжиженное небо. Зверь лежал в синей подстывшей луже, а Ру жалела его – этим тварям досталось так мало неба, и так много сырой затхлой темноты.

«Мы с тобой одной судьбы», — подумала она, пытаясь вынуть  мышь из небесной лужи. Совсем не получалось – небо вцепилось в своего невозможного гостя, и резиново тянулось за ним широкой синей соплёй. Тогда Руолан гортанно позвала Ху, и тот палочками оторвал мышь вместе с куском полузасохшей корки, а потом как флагом чужой родины укрыв им труп, похоронил мышь на дворе. Небесному путешественнику хватило одной лопаты земли, вынутой из сухой клумбы коротким рывком имбецила-охранника.

Итак, Руолан рисовала.

Чем больше она это делала, тем больше прояснялось у неё в уме. Она начала вспоминать какие-то события, но были они столь отдалены от чувства различения, что казались подслушанными у сумасшедших соседей по комнате.

Устав от работы, она подходила к окну, и закат, порезанный мелкой решёткой на красную продолговатую соломку, напоминающую Ру обмокнутый в киноварь пучок палочек для риса, терял свою монотонность, изнутри набрякая чернотой, присущей любой ночи. Он теснил жалкий вечер, месил его по углам, выгонял пыльные оттенки через всевозможные щели в коридор, где они, рассыпаясь на шёпот, на гулкие отзвуки уходящих шагов, терялись в своём теперешнем обличье навсегда.



Феликс Чернов

#15434 в Разное
#4086 в Драма

В тексте есть: восток

Отредактировано: 04.08.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться