Хронограф

Размер шрифта: - +

Глава 9. Дым в твоих волосах

Участковый — а усатый дядька оказался именно им — заставляет меня извиниться перед Сергеем и его бабкой, после чего волочет к ржавой «девятке». Машина не служебная: на заднем сиденье раскиданы детские игрушки, пол усыпан пустыми упаковками из-под сока и печенья. Мой конвоир садится на водительское кресло и сжимает пальцы на руле, предусмотрительно заблокировав двери. Он рассматривает меня через зеркало заднего вида так, как изучают преступников: надменно, с презрением.

— Гордишься собой, да? Парень из-за тебя заикаться начал.

— Он и без меня прекрасно заикался, — бурчу, закусив губу.

— Какая смелая нашлась, — участковый ловко переваливается через сидение и хватает меня за запястье. — Вот запру тебя на ночь в кутузке — вмиг присмиреешь. Я таких, как ты, насквозь вижу.

Его пальцы выкручивают мое запястье с невероятной силой, но боль длится всего мгновение. Муть в глазах сменяется острой как осколок стекла злобой. Какие же они идиоты: Савицкий, его полоумная бабка, этот мужик, воняющий дешевым одеколоном. Что в их головах? Пюре из мозгов и бредовых идей? Почему они не осознают реальной угрозы? Придурки! Мне хочется биться, кусаться, драться до крови. Но я сдерживаюсь.

— Каких?

— Богатеньких пигалиц. Которым всё дозволено, и которые давно границы потеряли. Вас нужно грубой силой обучать, иначе...

Я перебиваю его на вдохе:

— Вы не имеете права меня удерживать против моей воли. Я несовершеннолетняя и при необходимости на вас пожалуюсь.

Не успеваю придумать, кому именно пожалуюсь, как этот мерзкий страж порядка заходится в припадке смеха, прокуренного до основания.

— Вот отвезу тебя домой, проведу воспитательную беседу с родителями, и тогда хоть президенту на меня жалуйся. Итак, как тебя зовут, краля?

Сопротивляться бесполезно. Добившись моего адреса, участковый заводит «девятку» и выруливает на дорогу. Двери заблокированы, и я уныло наблюдаю, как за окном оживленный город скрывается за лесополосой. Участковый сдает меня прямиком в сестринские руки. Разве что не за ухо тащит через коттеджный поселок, звеня в колокольчик и крича: «Глядите, какой позор!»

— Добрый день, Ева Александровна. — Участковый вытаскивает из нагрудного кармана удостоверение. — А я вам подарочек привез.

Услышав про угрозы безобидному Сергею Савицкому, Ева заламывает руки и извиняется так жалостливо, что любой на месте усатого участкового растаял бы. Вот и он растекается лужицей перед сногсшибательной брюнеткой, чьи ресницы трепещут, а голос подрагивает. А уж когда её рука невзначай касается его плеча...

— Миш, иди к себе, — воркует сестра, да только глаза её полыхают гневом. — Как мне за тебя стыдно, слов нет. Вы нас не судите строго, — с придыханием обращается она к участковому, — у нас недавно горе приключилось, отец скончался. Мария никак не может свыкнуться с утратой. Обещаю, с ней будет проведена воспитательная беседа. Держите, это вам за то, что довезли мою сестренку в целости и сохранности.

В лапищу стража порядка из миниатюрной ладошки сестры перекочевывает несколько купюр. Тот застыл как загипнотизированный и пожирает Еву взглядом. Его пальцы сжимают и разжимают деньги, в глазах — дикий восторг как у человека, вживую узревшего богиню.

— Иди к себе, — повторяет Ева резче и обращается к моему конвоиру: — Налить вам чашечку кофе?

Дверь в мою спальню приоткрыта, и я слышу, как снизу доносится чистый смех сестры и неуклюжий хохот участкового. Вскоре Ева, рассыпаясь в извинениях, выпроваживает его куда подальше. Хлопок — это опустились ворота, проводив незваного гостя; щелчок — ключ провернут на три оборота; сдвоенный писк — включена сигнализация.

Опомнившись, я прячу ритуальную книгу под матрас, убираю отцовский ноутбук с кровати на стол и накидываю сверху тетрадки, чтобы ни единая мелочь не выдала моих намерений. В настенном зеркале отражается не вечно зашуганная Маша Миронова, а воспитанница института благородных девиц: руки сцеплены в замок, скулы напряжены, спина идеально ровная. Ни единой эмоции, способной выдать меня с потрохами.

Я — любящая сестра. Я — охотница. Я — дочь своего отца-защитника.

Я никогда не предам свою семью.

Если повторять достаточно часто, то сама начинаешь в это верить.

Наэлектризованный воздух искрит, а цоканье каблуков неотвратимо приближается. Мне нечем дышать, и приходится расстегнуть пуговицы на рубашке, чтобы не задохнуться.

— Ты как, Миш? Можно войти?

Голос сестры участлив и заботлив точно у гувернантки, что воспитывала нас после смерти матери. Но губы поджаты, а крылья носа раздуваются от ярости. Она читает меня насквозь, как читала всегда.

Моё «да» получается жалким и трусливым.

— Что с тобой происходит, маленькая? — Ева присаживается на край кровати и гладит меня по колену. — Зачем ты ушла из дома? Зачем полезла к тому мальчишке? Он чем-то тебя обидел?

— Прости, что сбежала, — щекой прижимаюсь к сестринскому предплечью. — Мне так хотелось встретиться с Максом! Тебе не понять, — позволяю себе жалобный всхлип. — Он бросил меня, а я всего лишь пыталась объясниться, искала его на тренировке или с друзьями. Целый день потратила зря. А этот толстый увалень постоянно оскорблял меня, якобы никому я не нужна. Меня это достало, и я сказала, что скоро ему придет конец. Ну, типа мы с тобой охотницы и накажем его за всё. Прикольно придумала, да?

Зажимаю рот ладошкой, прикрывая ненатуральный смех. Незачем юлить и выдумывать нелепые оправдания, которые заставят Еву усомниться в моей преданности делу. Уж лучше прикинусь полнейшей дурочкой — их жалеют, но не осуждают.



Татьяна Зингер, Анна Кондакова

Отредактировано: 13.01.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться