Я красавчик. И это бесспорно!

14. Арсений

Что греха таить: я оттягивал момент похода в полицию. Ситуация, когда ум понимает, а сердце – нет. Я смотрел на Даньку и думал: даже если он не мой сын, он всего лишь ребёнок, которому почему-то выпали все эти потрясения и глупые взрослые, что никак не могут жить спокойно.

Ему же так мало надо: еда вовремя, сухая одежда – и вот он улыбается, разговаривает, дёсна голые показывает. Маленький, но такой настоящий, живой. А ещё искренний. Ни лукавить ещё не умеет, ни притворяться. Вот это есть в Наде – неутраченная детская способность. Бесхитростность какая-то. И к ней тянешься, как к теплу.

Откуда у меня познания в женской психологии – не знаю. Я никогда особо не отличался тонкостью натуры и излишней чуткостью. Нравилось – брал, не нравилось – проходил мимо. Я любил чрезвычайно упрощать собственную жизнь. Никаких драм, трагедий, великих страстей.

Порой мне казалось, я на них не способен – слишком ровный, чтобы вспыхнуть. Зато стабильный и не взорвусь. Это тоже аргумент.

А ещё я никогда не навязывал свой номер телефона девушке и не разбрасывался ключами от квартиры, где предпочитал жить в одиночестве и дальше порога не пускать никого, кроме матери.

Наверное, я ждал её звонка. Неосознанно. Ну, как же? Я ведь дал, оказал доверие, значит она обязана позвонить и поинтересоваться, как у меня идут дела. Или рассказать что-нибудь. Какую-то мелочь, ерунду, просто поболтать, чтобы у меня поднялось настроение. Потому что настроение у меня было жуткое.

На лестничной клетке я встретил соседку с детьми. Дикий взгляд, красные глаза. Она плакала? Старший пацан у них подросток. Надо же. Вырос. А я и не заметил. Всё время считал, что у них дети маленькие – слишком уж шумной было это соседское семейство.

Пока я стоял у лифта и проверял, всё ли на месте, соседи опять начали шуметь. Их слышно на километр. Вот же беспокойные. И опять подумалось: Надина сестра? Ничего общего. Ни одной зацепки. Ни внешне, и уж точно не характерами они родственники.

Вдох-выдох. Пора. Твёрдая рука жмёт на кнопку лифта. Да, сегодня я опять лифтом. Но у меня есть оправдание – корзинка с ребёнком на руках. И это так странно.

Данька, наевшись, спал. Развалился, как лягушонок. Сытый и щекастый. Где-то в груди кольнуло. Я почувствовал себя предателем.

– Прости, малыш, – я произнёс эти слова вслух, пока никто нас не видит и не слышит. – Но по-другому никак. И мы обязательно встретимся ещё. Обещаю.

Участкового я знал. Пришлось однажды сталкиваться. С ним-то я и договорился о встрече. Как-то мне не улыбалось решать такой важный вопрос с совершенно незнакомыми людьми.

– Морозов, да ты с ума сошёл! – сказал Николай Васильевич, как только я объяснил суть дела. – Ты хоть понимаешь, что влип? Особенно если учесть, что не сразу обратился в полицию?

– Скажем так: ребёнок нуждался в помощи. Я её оказал. А так все мои намерения чистосердечны и прозрачны. И хочу я лишь одного: сделать правильно, по закону. И я его не с лавочки стибрил и не у матери увёл. Мне ребёнка подбросили прямо под дверь квартиры.

– И сразу же – миллион вопросов, – разводит руками Николай Васильевич. Он похож на суслика и таракана одновременно. Длинный такой, нескладный. Жиденькие волосики нимбом назад зачесаны. А главная несуразность в нём – усы щёткой. На этом худом сусличьем лице они смотрятся как мочалка – слишком чужеродно. И фамилия у него примечательная – Гоголев.

– Давайте мы на все вопросы, которые сможем, ответим и покончим со всем сразу.

– Сразу не получится, – обрадовал меня этот милый человек. – Это, Морозов, ЧП, между прочим. Младенцы на улицах не валяются.

И понеслось, и закрутилось. Тяжелей всего было отдать Даньку. Его осмотрели медики, появились тётки из органов опеки.

– Я бы хотел участвовать в его жизни, – прозвучало по-идиотски, но правильно. – Готов помогать, чем надо, заботиться по мере моих сил.

– Разберёмся, – уклончиво ответила та, что постарше. Сухая и холодная. А ещё у неё глаза скользкие, как у рыбы. Я ей сразу не понравился. Смотрела на меня как на грязь под ногами. – Государство заботится о брошенных детях и даёт им всё самое лучшее. В том числе, и родителей, которые будут максимально достойны принять на себя ответственность за ребёнка.

Слова она выговаривала чётко и кривилась от брезгливости, глядя на меня.

– А вы, судя по всему, не самый лучший представитель человечества.

Ясно. Пропахала носом данные, что вписывались в акт оформления малыша. Мысленно я выругался и призвал на её голову лучи поноса. Спокойствие, Карлсон, главное – спокойствие. Если я сейчас начну спорить, сделаю только хуже. И я не оставил в покое никого – записал все данные, имена, фамилии, телефоны. Сделал всё, чтобы мой малыш не потерялся. Сейчас это было важнее всего. А дальше будет видно.

Данька ревел белугой. Бедный мой мальчик. Столько потрясений и стрессов. И всё из-за его идиотки-матери.

Телефон ожил, когда я без сил сидел в машине и пытался прийти в себя. Думал, как утрясти все дела и какие шаги следует предпринять дальше.