Золото и бронза

Размер шрифта: - +

Глава двадцать вторая

Рангорн, 368 год


Акрен ненавидел пользоваться отмычками. Он умел это делать, несомненно, потому что за долгую бытность пиратом вынужден был научиться хотя бы основам взлома и мог открыть шпилькой какой-то элементарный замок, но что-нибудь серьёзное… Он хорошо открывал сейфы, да, когда следовало подбирать какие-то коды и перебирать шестерёнки. Вероятно, тут важную роль играли хороший слух и математический склад ума. Но ковыряться в чужой двери и ждать, пока щёлкнет замок, вместо того, чтобы просто постучать — это казалось ему отвратительным.

Но ни основная дверь лаборатории, ни потайная никогда не были открыты. Паук тщательно хранил свои секреты от всех, кто мог бы на них покушаться, и оберегал свой маленький мирок, скрывая его за хитроумным замком. Впрочем, потаённая дверь, вероятно, и не подвергалась посторонним нападениям — Акрен сам узнал о ней только во время своего едва ли не сотого визита к Жаклену.

Обычно достаточно было просто постучать, и Жаклен открывал. Сегодня — когда Акрену, увы, было чем поделиться с ним, и новости оказались не слишком хорошими, — тихий стук в потайную дверь не помог. Акрен потянулся даже к припасённой булавке, но после постучал ещё раз, чуть громче, три раза, хотя они с Жакленом не играли в эти конспирационные глупости. Хорошо бы, если б он мог развернуться и уйти; хорошо бы, если б он мог, как это делал обычно младший де Крез, утопить своё недовольство и дурные новости в кьярсе или в лодре. Во-первых, ни то, ни другое обычно не действовало, а во-вторых, Вольный прекрасно знал цену времени и важности известий.

Дверь открылась с тихим, осторожным скрипом, и он едва сдержал разочарованный вздох. На пороге стояла тигрица — сонная, раздражённая и явно не ожидающая увидеть тут кого-либо.

Как он мог забыть о Мэд?!

— Где Жаклен? — Вольный быстрым движением руки согнал её со своего пути, проскальзывая в лабораторию, и занял своё привычное место — стул у большого, длинного, заставленного разнообразными ядами стола. Тигрица скривилась и покачала головой; она словно перебирала варианты в голове и предполагала, действительно ли можно ему нынче тут находиться. — Ты пытаешься просчитать, имеешь ли право меня отсюда выгнать?

— Жаклен, — удивительно, она ещё осмеливалась обращаться к нему по имени! — ненавидит, когда посторонние переступают порог его лаборатории. Я пытаюсь понять, к какой категории относишься ты и насколько раздражён он будет, когда тебя здесь увидит. И имею ли я право выгнать тебя, не услышав ряд угроз в свою сторону. Например, что ты обязательно выдашь меня властям или королю… Это было бы так благородно! — она весело рассмеялась, но бросила на Акрена подозрительный и совершенно не преисполненный счастья взгляд.

Мэд была напугана. Удивительно, но за то короткое знакомство, что у них было, столь давнее, что Акрен даже забыл большую часть подробностей, он почему-то уверился, что эту женщину ничто не могло испугать. Она была так бесконечно смела в своём разговоре с Пауком, что это рассмешило бы кого угодно. Да и, надо отметить, совершенно не боялась его там, в тюремной камере. Сейчас тигрица смотрела на него с лёгким прищуром, словно пыталась определить степень опасности, но будто бы и успокоилась одновременно, увидев знакомое лицо.

— Можешь не переживать, — вздохнул Акрен. — Когда Паук не открывает мне дверь, я обычно пользуюсь отмычкой — чтобы он и дал ключ! — но он никогда не против увидеть меня здесь. Можешь величать это временным нейтралитетом. Когда две такие змеи собираются в одной клетке, им приходится либо делить жертв, либо грызть друг друга за территорию. Но змеи, как тебе известно…

— Очень умные животные, — закончила за него Мэд. — Ты прав, мне следовало понять, что вы сохраняете нейтралитет. Или даже играете на одной стороне. Но всё равно, непривычно.

Она прислонилась к столу и закрыла глаза. Её пальцы до странной белизны сжимали оббитый острым железом край — Паук всегда говорил, что дерево слишком хрупкое, слишком жалкое, чтобы выдержать его испытания. Тигрица словно пыталась сбить жар — её ладони то и дело смещались по ледяному на ощупь железу. В лаборатории было уж точно не жалко; Акрен не сомневался в том, что она мёрзла, как и в том, что Пауку даже в голову не пришло предложить ей перебраться в жилое помещение или куда-нибудь просто повыше. Эти подвальные комнаты, в которых он мог сам сидеть сутками, всегда пугали практически каждого случайного гостя. Акрен и сам предпочитал уходить поскорее; он не то чтобы не любил холод, просто не испытывал желания постоянно чувствовать прикосновение странного мороза этого места к коже. Но он чувствовал себя здесь в полной безопасности — как тот, кому не способен повредить ни один яд в умеренном количестве. Ну, или почти ни один. Мэд была опытной отравительницей, как он предполагал, но даже у неё такое изобилие материалов вызывало не восторг, а странный, для Паука необъяснимый ужас. Это было царство Жаклена — страшное, как и он сам для любого нормального человека. Царство, в котором нет места женщине, даже такой, как тигрица.

Да и разве Жаклен когда-то интересовался чем-то, кроме политики и ядов?

Вольный пожалел бы её, будь это какая-то неопытная девочка или даже просто несчастная женщина, попавшая в плен к безумцу. Но он подозревал, что Паук даже не рассматривал Мэд как нечто большее, чем просто преступницу, чудом ускользнувшую от положенной ей расплаты. Она заинтересовала его, словно вспышка, блик на металле, привлёкший на миг внимание, а потом перестала сиять. Или, может быть, просто оказался слишком занят.

Тигрица не менялась с возрастом. Совершенно. Это было привычно для мужчины — смотреть на себя в зеркало и видеть примерно то же, что и год или два назад. Но женщины, смеялась Ильза, куда более переменчивы. Кто-то, цветущий в юности, становится с каждым годом только красивее. Кто-то увядает, словно цветок, что сорвали и забыли поставить в воду. Есть бледные мыши, что превращаются в старух уже к тридцати, смеялась она.

Есть женщины, спокойствие и невзрачность которых с возрастом начинает цениться, словно драгоценный камень. Кто-то из его знакомых с хохотом приравнивал их к дорогому вину — оно никогда не становится хуже с годами.

Главное, чтобы не прокисло.

Но он не видел Мэд больше четырёх лет, а она осталась такой же. Да, изменила внешность, но только в общих чертах. Акрен не помнил, были её глаза такими, как сейчас? Отцовские ведьмы умели менять цвет какими-то заклинаниями, Паук говорил, что есть средства и без волшебства, в которое он не верил. Какого они были цвета? Такие странные, мутного оттенка и в то же время яркие. Что-то сродни карему, но всё равно не то.

И волосы. Разумеется, это легко поменять. Была ли Мэд такая же рыжеватая несколько лет или несколько дней назад?

Но черты лица, кошачья гибкость, гладкая кожа и, несомненно, шрам на бедре остались при ней. Акрену не нужно было видеть для того, чтобы понимать это. Тигрица стала ему до безумия понятна. Сейчас, когда всю глупость давно уже смыл возраст, а он стал пить яды чаще, чем обыкновенный алкоголь, Мэд уже не могла сыграть свою партию достойно. Она, может, и не изменилась, но у него не было нужды стоять на месте все эти годы.

…Это же каким надо быть слепым, чтобы полюбить такую женщину? Или насколько хорошо нужно всё видеть, чтобы ей простить все грехи?

— Я хочу уйти отсюда, — прошептала она. — Хочу убраться из этого проклятого подвала как можно скорее, как только у меня появится такая возможность. Он дал мне ключи и дал понять, что за пределами его лаборатории я, скорее всего, просто преступница. Я чувствую себя канарейкой в клетке, Вольный. Тебе известно это чувство?

— Мне многое известно, — пожал плечами он. — Но это отнюдь не значит, что я готов тебе посочувствовать. Паук не так жесток, как ты говоришь о нём. В конце концов, ты убила графа Фолера. Ты совершила серьёзное преступление и должна быть благодарна за то, что он позволил тебе остаться в живых. Это редкость — чтобы Жаклен позволил кому-то выжить. Обычно он довольно внимателен к законам.

Тигрица сжала зубы. Она оттолкнулась от стола, словно пыталась потерять опору и встать на ноги уже самостоятельно, сделала быстрый шаг, преодолевая разделявшее их расстояние, и склонилась к нему, прикасаясь злым, ядовитым поцелуем к губам.

Акрену стало смешно. Она вздрогнула — словно почувствовала взаимность, — её ладонь уже даже легла на его плечо, а потом она наконец-то поняла — это был не ответ на её поцелуй. Это был тихий, приглушённый смех.

Вольный раздражённо смахнул её ладонь с плеча и поднялся на ноги. Четыре года назад, когда в его жизни ещё не было Ильзы, тигрица была такая же. Несомненно, она — умелая любовница, она не попросит большего, чем мужчина сможет ей дать, и она никогда не придёт на порог его дома и не попросит его супругу отодвинуться, дать место и ей тоже. Да, для человека, ищущего разнообразие, может быть, это будет идеальным вариантом. До той поры, пока тигрице не наскучит. Пока она не уйдёт.

Акрен не был идеалистом или верующим. Творец запрещал пить — яды и алкоголь, — громко смеяться минимум четыре дня в неделю, играть в карты и плести политические интриги. Ему было наплевать. И когда церковь повторяла раз за разом, что измена в браке — это такой же страшный грех, как и убийство, останавливал ли Акрена страх перед богом? Если б он хотел найти себе другую женщину, ему б для того не нужны были чужие поблажки. Да кого угодно! Ильза заставила его признать: дворяне сходят с ума так же быстро, как и простолюдины, а ограничителей у них ещё меньше. Если пристальный взгляд может заставить человека подписать какой-то договор, разве он не толкнёт его в чужие объятия? Да, он мог изменить жене. Он мог скрыть это от неё, и Ильза, может, не сумела бы его ни в чём обвинить. Но зачем? Зачем ему другая женщина?

— Я женат, Мэд, — он улыбнулся, отступая от неё, и повернулся к длинным рядам ядов. — Боюсь, я тебе ничем не смогу помочь. По крайней мере, твоя плата меня не интересует.

— Я её видела, — тигрица закусила губу. — Интересная женщина. Не сказала бы, что она слишком красива, но что-то есть. Но ты? Ты — праведник и идеал верности? Только не смеши меня!

— Праведник? Тигрица, поверь мне, не обязательно оставаться святым для того, чтобы хранить жене верность, — усмехнулся он. — Ты предсказуема, знаешь? — Акрен закрыл глаза и протянул руку, пытаясь угадать что-то. Его пальцы скользили над бутылочками с ядами и ингредиентами для будущих творений. Он очерчивал каждую пробку, касался этикеток, не глядя на буквы, прислушивался к тихому шелесту и звону. Всё это было так смертельно опасно, что даже скучно. Он никогда не приходил к Жаклену за ядами или какими-то новыми знаниями в этой отрасли, потому что слишком привык к тому, что это на него не действует.

Наверное, это стирает новизну. Если слишком легко переступать через влияние алкоголя, зачем его пить? Если яды на него не действуют, зачем экспериментировать? Если победы в картах даются легко, то разве будут ему интересны азартные игры?

— Чего ты хочешь? — прищурилась она. — Чего ты хочешь, Вольный?

Акрен вздохнул.

— А что ты можешь предложить? — спросил он. — Чего у меня нет?

Тигрица молчала. Она смотрела на него, почти пытаясь испытать терпение. Акрену всё ещё было всё равно; нельзя испытывать то, чего нет. Он почему-то вспомнил, как легко когда-то Ильза сумела на три года вытолкнуть его из своей жизни. Как потом пожелала вернуть его обратно. Как он сам за эти три года умудрился её не забыть.

— Ты изменился, — наконец-то выдавила из себя она. — Тот мужчина, которого я видела четыре года назад, был более решителен в своих поступках. Ему, мне кажется, претили политические интриги.

— Знаешь, что ты сделаешь? — проигнорировал её Акрен. — Ты сваришь ему такой яд, от которого даже мне станет плохо. Ты покажешь ему, что женщина может быть не только для постели и для красивого выхода в свет. Со временем, тигрица, ты увлечёшься процессом соблазнения. Это будет трудно, и вероятность победы не так уж и велика, но и не нулевая. Тебе это понравится. Понравится, что кто-то реагирует не так стандартно. Что кто-то не пользуется своей властью или деньгами только для того, чтобы заплатить за тело. Может быть, вы наконец-то сварите что-то более действенное, чем всё это? — он указал на ряды пузырьков с разноцветными жидкостями. — Чужое сопротивление должно порадовать тебя. Это для тебя стандартно. Ты постепенно забудешь Роберта и то, как он умер. А потом, когда придёт время, ты уведёшь его подальше отсюда. И он согласится.

— Зачем мне Паук? — хрипло рассмеялась Мэд. — Вероятность победы! — она фыркнула. — С тобой всё тоже будет непросто.

— Со мной у тебя нет соответствующего шанса на победу. А ты не глупа и не будешь играть, зная заранее, что проиграла, — уверенно ответил Акрен. — Мы с тобой, конечно, ещё увидимся, и не раз. Предполагаю, ты совершишь ровно четыре попытки меня отравить, потому что число «три» тебе не нравится. А хочешь скажу, почему не три?

Мэд отступила. Стукнула в другом конце лаборатории вторая дверь, и она коротко отрицательно мотнула головой.

— Вот видишь, — Акрен вздохнул. — Тебе не нравится моя правда. А ты ещё задаёшься вопросом, почему Ильза. У Ильзы нет повода скрывать что-то от меня. Её это не смущает.

— Самые порочные мужчины, — криво улыбнулась тигрица, — всегда выбирают невинных и чистых девочек.

Акрен бросил взгляд на Паука, замершего на пороге и уткнувшегося носом в какие-то бумаги, и тихо шепнул в ответ, так, чтобы Жаклен не услышал ни единого слова:

— Отсутствие череды любовников у женщины не делает её невинной в других аспектах грехов. Но если она способна заставить своего мужчину забыть хоть об одном из своих пороков, она уже сильнее любой другой в его глазах.

Он не слышал тихого шепота Мэд в ответ. Сейчас были другие проблемы.

Он всё ещё помнил предложение Ильзы относительно того, кто должен занять трон. Эмильену там не место.

Но он нуждался в согласии Жаклена.



Альма Либрем

Отредактировано: 02.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться