Золото и бронза

Размер шрифта: - +

Глава двадцать пятая

Рангорн, 378 год


Стража сопроводила его не в кабинет короля, а в зал с высокими сводчатыми потолками, холодный и близкий к Зеркальной Комнате. Казалось, что это помещение занимало собою несколько привычных этажей; чтобы рассмотреть росписи светло-серым по белому, тянувшиеся по стенам вверх, приходилось щуриться.

Здесь было много света. Громадные окна тоже поднимались практически к потолкам, но стёкла не пропускали тепла. Казалось, всё, что имело желтоватый оттенок, было специально выбелено, становилось холодным, прорываясь в зал, раскалывалось на кусочки и превращалось в россыпь стеклянных осколков под ногами. Мозаичный пол — поразительное роскошество, — тоже был взрывом тёмных, замораживающих взор цветов, и пустота столь громадного помещения поражала тем, как легко могла испугать кого угодно. В окнах нельзя было увидеть привычный живой мир, они словно и его изламывали и делали серым, и единственное, за что хватался взгляд, пугало — должно было пугать, — каждого, кто переступал порог.

Осколок храма в королевском дворце, как это смешно.

Фреска между двумя окнами изображала Творца. Тут не было ни маленьких портретов, ни каких-либо других украшений, никто не оставил ни стула, ни скамьи, ни даже не постелил ковёр, чтобы несчастные дворяне не разбивали себе колени, слишком рьяно падая перед образом своего бога.

Акрен никогда прежде не бывал здесь. Частная молельня короля — самое святое и самое закрытое место во всём Рангорне. Святее любого храма.

Эмильен Первый стоял на коленях на холодном мозаичном полу. Он молча смотрел на своего бога, и губы его шевелились в беззвучной молитве — ни единое слово не позволяло себе зазвучать. Акрен бы услышал — он чувствовал по звуку шагов и эхо, и то, как стены отчаянно отталкивали каждое звучание от себя, запирали его между этими окнами и маленькой, низкой для многих мужчин дверью.

— Ваше Величество, — поприветствовал он короля с поразительным равнодушием, даже сам удивившись тому, как спокойно прозвучал голос. Святые стены были бессильны, они не сумели заставить его говорить громче, и эхо, совладавшее на мгновение со звуком, тут же потерялось в следующих словах. — Вы просили меня прийти к вам.

— Может быть, — Эмильен поднялся с колен с тяжестью больного человека, — это была не просьба, а приказ. Я имею право раздавать их — я король.

— Да, но вы никогда никому не приказываете, — возразил Вольный. — Вы король, но вы сами говорите, что слишком слабы для таких указаний. Потому вы постараетесь остаться верным своим привычкам и будете разве что надеяться. Разве я ошибаюсь?

— Нет, — Эмильен вздохнул. — Ты знаешь меня не настолько плохо, как можно было бы предположить. Ты понимаешь, что ошибки нет и быть не может… — он устало покачал головой. — Я действительно очень слаб. Но мы подписали договор. Наш народ не будет голодать — теперь у них есть хлеб. Даже если ради этого мне пришлось пойти на такой грех и принимать у себя во дворце человека, отрицающего Творца.

Акрен вздохнул. Он и не предполагал, что нечто столь политическое может вызывать у Творца негодование, но никогда и не вникал в основу верования. Перед его глазами всю ночь стоял Каламео — его последний вскрик, нож в его руке и дыра в груди. Он помнил, как ошалело отступал Артон от трупа Первого Генерала. Это было его долгом — защищать короля, но разве королю что-то угрожало? Нет. До него добраться Каламео просто не успел бы. Да и магия была случайным выбросом, сдерживаемой много лет в себе силой, вот под действием зелья он и не сумел справиться с её мощью.

— Я часто вспоминаю о прошлом, — вздохнул Эмильен, нарушая молчание. Его голос стены воспринимали спокойно и с привычкой, они усиливали его, позволяя звучать ровно. Серые узоры практически светились, будто бы гордясь собственным предназначением, и Акрен поразился тому, насколько живым может казаться обыкновенное здание. Или не до конца обыкновенное. — О том, как когда-то наш храм преступил пределы разумного и позволил себе больше, чем должен. С той поры истинная вера в Творца была уничтожена, и сколько бы лет я ни трудился над тем, чтобы восстановить её, я бессилен. У нас в стране слишком мало образованных священнослужителей, чтобы они могли поселить разумные мысли в головах народа. И порой мне кажется, что если бы кто-то просто взял и одним щелчком поменял им религию, никто и не заметил бы… Я молюсь Творцу каждый раз и прошу его ниспослать мне людей, способных проповедовать истинную веру. Я не способен на такое, я для этого слишком порочен.

— Вы хотите, чтобы я ответил честно? — Акрен подошёл к фреске. Творец был в полтора раза выше его самого и совершенно симметричен. Казалось, Вольный даже мог проследить ось, что разрезала бога пополам, делая его таким идеальным и одновременно нереальным. — Или мне отвечать так, как положено это делать?

— Будь честен, — разрешил Эмильен. — Мне кажется, это как раз то, чего сейчас не хватает Рангорну. Скажи, почему ты всё ещё здесь, а не где-нибудь ещё? Почему он так смотрел на тебя?Что видят они такого? — Его Величество выдержал короткую паузу. — Ты не должен думать, будто бы я недооцениваю тебя. Будто бы я всё ещё вижу того мужчину в очках, измученного собственной постылой жизнью. Но при всём уважении, не может просто привлекательный мужчина — будь он хоть сто раз красив и образован, — так легко притягивать посторонние взгляды. Не может так легко овладевать людьми. Ты видел, как на тебя смотрит несчастный маркиз де Крез? А бедный барон Фэлин? Он с таким несчастным видом подписывал этот договор… — Эмильен впервые за последние несколько лет, пожалуй, говорил действительно искренне. В его голосе не чувствовалось ни фальши, ни подделки, и Акрен позволил себе успокоиться. Это не тот разговор, что ведёт к очередному рауту в Зеркальной Комнате со своим подсознанием. — Он пришёл сюда разрушить хрупкий мир между нашими странами, он спровоцировал Каламео…

— Вы делаете с людьми точно то же. Вы — прекрасный учитель, — ответил Акрен, не давая королю возможности закончить фразу и сказать что-нибудь лишнее. — Просто у нас немного разные методы. Я ненавижу вызывать жалость, хотя она и бывает действенна. Потому я провоцирую на более сильную эмоцию. Артон искренне меня ненавидел — он так кипел, что это оказалось легко перевернуть в что-то другое. Может быть, я назову это уважением. Или попыткой быть друзьями, хотя, несомненно, это не самое подходящее слово. Я, если уж быть до конца честным, не сделал ничего особенного. Просто так получилось. Барон Фэлин видит во мне то, чего не должен. То, во что он верит. Возможно, это спровоцировало его. Да, он подписал договор, но разве это плохо?

— А твоя жена? Что с нею не так? Дочь герцога… Насколько мне известно, она могла бы составить блистательную партию. Тот же маркиз де Крез, который однажды станет герцогом. А кого она выбрала, безродного графа, которого не признаёт общество? — Эмильен устало вздохнул. — Есть женщины, которым и короля-то мало, если в нём недостаточно величия. Моя жена презирает меня. Она не желает родить мне ребёнка, она считает меня чудовищем. Ты правда полагаешь, что я не знаю о бесконечных попытках избавиться от беременности? Это смешно. Я не слеп. Я не глуп. Я просто ничего с этим не делаю, потому что не хочу.

Акрен покачал головой. Его взгляд невольно, сам по себе, вернулся к Творцу. Вера, которую давно уже утерял Рангорн…

— Моя жена не ищет величия, ей хотелось чувств, когда мы познакомились. Тогда я не был даже графом, — пожал плечами Вольный. — Может быть, пират для неё — нечто романтичное? Ваше Величество… Эмильен, — он позволил себе обратиться к нему по имени, хотя это, несомненно, разрушало весь церемониал. — Нас ведь здесь никто не слышит? Моя жена ненавидит всё дворянство Рангорна, но не позволяет никому этого заметить. Она не хотела составлять блистательную партию, она просто хотела быть любимой.

Король кивнул. Он прищурился, словно пытался открыть в своём собеседнике что-нибудь новое, и задумался. На его лице так и отразилась некая тяжесть, попытка не ощущать нечто лишнее, странно мешающее дышать. Он был сейчас просто одет, без прикрас королевского образа, и напоминал обыкновенного человека, уставшего от бесконечных забот. Вольный помнил такого короля ещё с тюрьмы, но в последнее время ни перед кем Эмильен Первый не позволял так легко и быстро сбросить маску. Может быть, его истинное лицо становилось подобным продемонстрированному нынче не настолько часто, как ему хотелось. Он был, в конце концов, тоже очень переменчив, только выбрал другую дорогу. Акрен предполагал, что между ними и общего-то оказалось куда больше, чем можно было подумать с самого начала. Венценосный и пират? Или два простолюдина, оказавшихся слишком высоко для своего начального положения?

В лице Эмильена, внезапно заметил Вольный, тоже была странная симметрия. Не такая откровенная, как в плохо нарисованном образе Творца, но между ними наблюдалось некоторое сходство. То же выражение глаз, тренированно-жалостливое, та же склоненная голова в попытке показать собственное бессилие перед чужой бесконечной греховностью. Это было до того знакомо и одновременно отвратительно, что Акрен едва сдержал раздражённый, короткий смешок. Король — копия, пародия, отлитый во плоти Творец. Вот в кого он играл все эти годы! В бога, который пытался вызвать жалость. В бога, что шёл по этой земле и рассказывал о том, как его терзали долгие годы, как заставляли его страдать, а он продолжал ступать и сеять с каждым шагом всё больше добра. Что хорошего на самом деле сделал Творец? И вправду ли он создал мир? Кто тогда жалел бы его?

— Вы похожи, — проронил он. — Не настолько поразительно, потому что Творец — просто рисунок, фреска или икона, но всё равно похожи.

— Ты прав, — согласился Эмильен. — Мне сказали об этом в молодости, и я подумал, что смогу сыграть его роль и принести свет на его земли, — он говорил почти без уважения. — Я так искренне верю в него! И что это меняет? Я всё ещё слаб. Храм разрушил сам себя, народ лишился чувства. Почему Творец для них столь неугоден? Я отступился от веры, приводя в этот дворец посла Тирилии или маршала Объединённой Державы, но они ничего мне не сказали. Только несчастный Каламео.

Несчастный Каламео. Предатель Каламео. Акрену хотелось сказать, напомнить об этом, но он удержался. Запах крови всё ещё оживал в воспоминаниях вместе с образом покойника, а он хоть и не боялся мёртвых, не испытывал никакого желания видеть его по ночам. Это его продуманная интрига привела к чужой смерти. Не к первой и не ко второй, и у Акрена руки тоже были политы алым, но всё же иначе. Он прежде чувствовал себя как-то свободнее. Сейчас, открывая дорогу для Артона и позволяя ему подняться на ступень выше, он сам приблизился ко дню, когда вынужден будет выступить против Эмильена Первого. А сейчас вдруг осознал, что не может. Может быть, ему опять пора к зеркалам?

— Храм восстановится, — ответил Акрен. — А вы должны всё же меньше играть в слабость, если не хотите потерять престол окончательно.

— Ты прав, я теперь не выдержу ни единой революции, но их на моём пути и так было достаточно много. Но… — он запнулся. — Тебе ведь известно, как это — быть похожим на бога? Ты ведь понял, почему он так смотрел на тебя? Ты сам прекрасно об этом знаешь. Ты воспользовался этим. Ты так на него похож… На Первого. Я видел всего несколько его портретов — они не создают иконы, как делаем это мы, они просто лепят своё божество куда угодно вместе с этой его женщиной, — и не могу возразить против сходства.

— Вся королевская линия Объединённой Державы похожа на своего бога. Шэйран Первый, Дарнаэл Второй, нынешний Шэйран, хотя он ещё совсем мальчик. Его Светлость. Они все напоминают бога так или иначе. Фамильные синие глаза.

— Но ты — не представить королевской линии Объединённой Державы.

Да.

Нет.

— Это не имеет значения. Это просто цвет глаз. Это просто внешнее сходство. Вы видели моего отца. Я — последний человек, который его напоминает, но это делает меня не богом, а скорее ошибкой проезжавшего мимо дворянина.

— И ты даже знаешь какого.

— Несомненно.

— И вы?

— Похожи, — кивнул Акрен. — Мы действительно сильно похожи. В этом нет ничего божественного. Я скорее уж поверю в божественное происхождение собственного отца, если вам так угодно воскресить Первого хоть в ком-то.

Он произнёс эти слова в шутку. Несомненно, в шутку. Но лицо Риана, пересечённое шрамом, действительно напоминало о Дарнаэле — том, что умер почти тысячу лет назад. Отец верил в него, до безумия верил. Он выжил после того, после чего люди не выживают, и полагал это божьей благодатью. Но если представить, что все шрамы пропадают, что на его щеке нет больше кривого следа от чужого предательского ножа… Акрен отказывался думать об этом много дней — и так же просто вышвырнул эту мысль из головы и сейчас. Богов не существовало. Ему нравилось так думать.

Серые стены загудели в ответ с поразительным согласием. Где-то вдалеке заиграла музыка — король тоже её услышал и явно насторожился. Он нахмурился, прислушиваясь к далёким нотам, и раздражённо скривился, угадав источник, но Акрен не стал останавливаться и на этом. Они пришли сюда говорить о другом. О том, как навернуть народ на веру? О том, как остановить то, что творилось среди дворянства?

— Я спровоцировал их, — признался Эмильен, — хотя знал, что Фэлин откажется подписывать с нами этот договор. Они должны были, как Каламео, броситься на меня, я бы сдался, безгранично слабый, и сказал бы, что так и будет. И никакого сотрудничества с Тирилией. А вместо этого что случилось? Они не за Фэлина встали. Они встали за тебя. 

Акрен не возражал. Он помнил то суматошное голосование, когда люди, один за другим, поднимались на ноги, позволяя чужой религии проникнуть в глубину государства.

— Этот мир затянуло пороком. После того, как Храм пересёк черту и захотел слишком многого, после того, как мы вынуждены были остановить их, народ потерял веру. Они не отрекаются от Творца, но если предложить им что-то другое… Я не думал, что стану предателем собственной веры, а, выходит, сам сделал шаг к тому, чтобы разрушить её.

Вольный вздохнул. Да, так и было. Король всё просчитал и сделал свой ход, а соперники внезапно согласились проиграть. Они разве предполагали, что от этого Эмильену будет только хуже?

Акрен подошёл к стене. Он пытался рассмотреть что-то — серый узор плыл перед глазами и превращался в неясное пятно. Может быть, следовало принимать новую порцию ядовитого лекарства или возвращаться к очкам? Словно стены сопротивлялись и не хотели ему открыть что-то. Не хотели показать какой-то свой маленький секрет, написанный невидимыми чернилами на их поверхности.

— Радуйтесь, что нам не пришлось голодать. Реформируйте Рангорн. Веруйте в Творца себе на здоровье, — резко промолвил он, словно зачитывая молитву со стен и переозвучивая её, — но никому не навязывайте этого. Политику не так уж и трудно изменить, тем более, вы уже сделали первый шаг. Не дайте им поверить в то, что стали ещё слабее, в то, что это было непреднамеренно, что вы планировали иначе.

— Ты меня ненавидишь, — внезапно проронил король. — Но я действительно испугался, когда закрыл за тобою дверь. Я не принял окончательного решения, но не сумел решиться открыть, когда всё уже было сделано. А ведь некоторым действительно хватает и нескольких минут.

— Я вас не ненавижу, — ответил Акрен. — Я просто презираю вашу слабость. Но мы живём в одной стране и не можем бросить её на произвол судьбы. Я не хочу, чтобы Рангорну было плохо. Потому и предлагаю выход. Не позволяйте Храму встать на ноги, впустите в эту страну послов других держав, а дальше я сам договорюсь о сотрудничестве. Народ будет только благодарен, если прекратятся войны, и тут воцарится хоть что-то похожее на достаток. Ещё несколько лет, и мы будем в слишком глубокой яме.

Эмильен нахмурился. Он всё ещё сомневался, хотя такое решение казалось самым логичным.

— Ты хотел бы спровоцировать государственный переворот?

— Мне всё равно, — ответил Акрен. — Но я бы его устроил, если бы всё пошло так и дальше. Вы не верите? Мы можем провести научный эксперимент.

Король промолчал. Он сам посерел, словно его окружение, и стоял в самом центре мозаичного взрыва. Акрен наблюдал за тем, как линии стеклянных осколков отходили от ног Его Величества, и криво усмехался картинам, рисуемым воображением. Что было бы, если б в друг земля провалилась под его ногами и поглотила его, не позволив больше править? Жилось бы легче Рангорну, или, возможно, всё стало бы только хуже? Эта серая страна за окном нуждалась в реформах.

— Я ещё не решил, как должен относиться к тебе, — промолвил Эмильен. — Потому и позвал на этот разговор. Прежде чем я определюсь окончательно, Рангорн рухнет. Без Паука и без тебя они затопчут меня очень быстро. Если же вы останетесь на моей стороне, мы ещё можем попробовать.

Могут. Акрен в этом даже не сомневался, хотя само по себе предложение прозвучало не то что странно, а вовсе дико. Он не предполагал, какой должна быть его реакция на самом деле. Наверное, всё же немного видоизменённой, более острой, более угловатой. Следует сжать зубы и прорычать, что никогда не встанет на сторону человека, пытающегося его убить?

— Я дам тебе полгода, — вдруг промолвил король. — И себе. Ты согласен? Мы попытаемся исправить то, что наломано в Рангорне. Мы избавились от предателя, и то, что случилось с Каламео, должно напугать дворянство. Меня ещё рано сбрасывать с трона. Я чувствовал это и потому решил поговорить. Я хочу получить свою отсрочку.

— Вы полагаете, что мы с Жакленом играем по одну сторону шахматной доски, но это не так, — ответил Вольный. — Хорошо. Полгода на реформы, если вам так будет угодно. Даже больше. Столько, сколько будет нужно. Я переживу Зеркальную Комнату и во второй раз, но мне бы не хотелось, чтобы это повторилось.

— Я обещаю, — кивнул Эмильен.

Его словам, на самом деле, грош цена. Акрен не верил, равно как никогда не мог его пожалеть. Но пока что было рано. Они избавились от Каламео, потому что тот был опасен и однозначно возражал бы, но если швырнуть сейчас страну в революцию, кто поверит в то, что это — случайность? Ни одна живая душа. Да и будут ли эти живые?

Когда-то, не так уж и давно, храм хватил лишнего. Они перестарались со своим давлением на дворянство, на простой народ, и казнить пришлось не тех, кто преступал законы Творца, а тех, кто проповедовал их. Эмильен боялся, что это повторится, и не позволил больше священнослужителям стать достаточно могущественными, чтобы опять влиять на что-нибудь реальное.

Теперь он жалел об этом.

Он разрушил дворянство, когда-то бунтовало против него. Лучшие — погибли, худшие — получили свои звания случайно, но пользовались ими, как только могли. Погрязли в пороках, потому что запретный плод всегда сладок, и пытались получить больше, больше, больше.

Эмильен Первый нуждался в союзниках.

Акрен казался выгодным вариантом.

— Скажи мне, дорогой мой, — окликнул его король, когда Вольный шагнул к выходу. — Неужели ты и вправду не видишь магии? Никакой, нигде? Это наследственное? Это от отца?

— Я не верю в неё. А все те, кто проповедует силу Творца, должны не видеть ни искринки, ни лепесточка, — холодно ответил Акрен. — Я не верю в магию, и потому она не способна меня коснуться. А что до моего дворца, то я уже ответил вам на этот вопрос.

Все наследники королевской династии Тьерронов могут иметь синие, насыщенного цвета глаза. Встречаются и карие, и чёрные, и серые, но синева — основной цвет. Синее всегда есть. Даже если оно незаметно.

Он помнил, как отец говорил это. Как это повторила однажды Ильза. Наследник королевской династии Тьерронов.

Смешно.

Он не хотел быть королём. Ни капли. И не стал бы им, разумеется, даже если б пожелал — там, у отца. Но Эмильен Первый выбирал себе не союзника, а врага для временного перемирия. Врага, который пока что не хотел ничего разрушать.

Акрен ушёл, не попрощавшись — ушёл без спокойствия на сердце, без определённости, но всё-таки не отказав Его Величеству. Он не сомневался, что ещё придёт время.

Но сначала надо было подготовить почву. Даже если он об этом никому не скажет.

Кроме Ильзы, разумеется.



Альма Либрем

Отредактировано: 02.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться