"Отцы-матери" - скоро старт! Освежим в памяти...

Автор: Фло Ренцен / Добавлено: 26.04.25, 00:35:09

Дорогие мои!

Вот уже скоро-скоро (читай: на следующей неделе), НАКОНЕЦ-ТО, стартанут "Отцы-матери"!

Сказано - библионочь: пока они там готовятся к старту - а давайте-ка освежим в памяти, на чем там у нас все ~~закончилось~~ приостановилось, чтобы продолжиться. Для сих целей вот вам из части четвертой "В глубине тебя" заключительный отрывок из главы 78 ВОТ ТУТ ВОТ :

Ита-а-ак...

На работе у меня довольно быстро получается все уладить и по старому опыту подыскать себе «замов».

Рози все сетовала, что пропустила мои переломы в Шарите, хотя ее все равно бы ко мне не пустили. Освежившись на морях и побывав в настоящей Констанце, которая их разочаровала, она с Сорином по возвращении из круиза набросилась на Констанцу берлинскую. Страховка вроде «одумалась», выплатила ему деньги, и Сорин подарил Констанцу Рози, дополнив своим подарком предложение «руки и сердца». Счастливая до чертиков, окольцованная Рози решила отремонтировать Констанцу и вместо кафе сдать под инновативный экологически чистый спа-салон с элементами фитнес-зала и персонал-тренинга. Всего понменожку, зато сразу.

Когда я вкратце рассказываю ей историю моих последних метаний-переметаний, Рози осведомляется:

- Раз она такая «хорошая», что ты его, блин, к ней отправляешь, тогда почему в упор не видит, что ты любишь его... и он – тебя... и ему с тобой лучше...

- А потому, что и сама любит его. И хочет его. И уверена, что ему с ней лучше. И... – а тут, думаю, она права, – что и он ее любит.

Рози не удовлетворяется моим пояснением, но поделать со мной, понятно, ничего не может.

Теперь она «провожает» меня с грустью и высказанной куда-то в неопределенность надеждой, что мы же, мол, «скоро увидимся».

Отец за меня рад – я наконец-то снова «выберусь», а мама чуть ли не скороговоркой желает мне «там, куда лечу, найти то, что там ищу». Что Рик женится, я говорю ей еще раньше.

***

Улетать в день их свадьбы было бы гораздо более мелодраматично, но сегодня у них только фотосессия задним числом, а свадьба была уже.

Дурдом в дороге сменяется дурдомом в аэропорту: задерживают рейс.

Стою в очереди на паспортный и соображаю, что лететь придется недолго, зато, судя по всему, в переполненном самолете. А, ну его – не стоя да и ладно.

- Посадку не объявляли?

- Нет вроде, - отвечаю.

Затем только вижу и понимаю, кто это только что спросил и автоматом спрашиваю у него:

- Ну что? Уже всё?..

Я должна была бы спросить: «Можно поздравить?..» или «Куда летите?..»

«Уже все?» – так больше спрашивают те, кого не допускают в палату к умирающему, когда из палаты той выходят те, кого допустили. И вот эти не допущенные спрашивают тех, кто знает наверняка: «Все кончено?.. Он умер? Ее больше нет?»

Он молча кивает мне, и у меня, вот честное благородное слово, гора какая-то сваливается с плеч. И даже соображения не хватает спросить, почему тогда, его же ж мать, какого хрена он в день своей собственной свадьбы... или фотосессии... или вообще... делает со мной здесь, в аэропорту и почему он не привез сюда свою молодую жену – лететь в медовый месяц.

Или привез?..

Тупо озираюсь по сторонам, ищу глазами бабу в пышном, разлетающемся белом платье или в чем-то похожем.

- А... где она? – спрашиваю беспомощно, потому что, хоть убей, нигде поблизости такой я бабы не нахожу.

- Кто – она? – спрашивает Рик, слегка склонив голову набок.

И я подмечаю, что он и сейчас, сегодня все такой же взъерошенный. В своем амплуа. Ну что ты будешь делать...

Потом до меня доходит все и уже тянет впасть в истерику, наехать на него... Ну сколько уже ж можно... Ну сколько можно тянуть эту чертову канитель... Ну сколько можно портить крови себе, мне, той... девушке, так и не ставшей сегодня... или не сегодня... его женой... Вот глупый... какой же глупый...

Впервые мне хочется назвать его не волком, а глупым, нашкодившим волчонком, который еще слишком мал, чтобы его бояться, но шкодить может уже порядочно. И поэтому – вот хвать его за загривок. Хвать за затылок его, который, кажется, у него не поворачивается, а всегда смотрит только прямо. Вот хвать его – и мордой макать в нашкоденное. И пусть грызется он своими острыми зубами – его рано еще бояться.

Нет-нет, не хочется мне делать этого и чувствую я только спокойствие и умиротворение. Не торжество, не радость – как тут можно радоваться?..

Присматриваюсь к нему получше, пытаюсь вычислить, во что он, собственно, одет. Может, он и не собирался никуда сегодня?

Не в смокинге он, конечно, не в костюме, а так – рубаха белая, а сверху пиджачок. Брюки – или не брюки?.. Приличная джинса такого светло-серенького цвета.

- Я не женюсь.

- Да что ты? – говорю только. – Это ты зря.

- Я решил. Ты меня отправила. Че, разрешила, да?.. А она ждала... Но я так решил.

- Она все еще ждет?... – спрашиваю с внезапной жуткой догадкой.

- Не-е... Уже не ждет... – он смотрит пристально в меня, чуть ли не мечтательно так смотрит, и говорит – то ли мне, то ли самому себе рассказывает: - Заебалась. Заебала, верней. Меня. А я все понял. Ей – раз, в лоб... что не стоит нам все это. Не стоило. Что... не нужна она мне. Не она нужна, верней... Она не поверила... Говорила, я «её». Я – ей: не «её» ни хуя. Она орала – жизнь на меня угробила... столько сил ебнутых потратила... на лечения эти… и вообще… А я – ей: ну и на хер тратила «жизнь»… кто заставлял тратить… мою – тоже… Все ж знала... видела же все... Доебывалась, мол, секс-зависимый я, что ли... Я ж... не только с тобой... когда с тобой уже не...

Блин, я так и чувствовала... Зачем-то заваливает, грузит он меня всем этим перед посадкой, будто отчитывается. Считает необходимым сообщить.

Ладно, раз считает:

- И с кем же?.. – спрашиваю только. – С одной или...

- Не с одной. Но всех звали «Кати». И похожи все были только на Кати.

Не успеваю перестроиться, понять, что мне теперь с этим делать. Пойму потом.

И еще кое-что:

- Я тебе тогда не говорил про бизнес... что мне фирму открывать запретили – думал, ты связываться не захочешь. Побоишься.

- Теперь знаешь, что не боюсь?

- Типа.

Потом – ну, кто бы сомневался. Да кто бы удивлялся тому, что он делает потом: хватает меня в охапку, припадает ко мне губами, целует, целует, целует... А я – его. А когда бывало иначе? Так будет всякий раз, когда мы будем видеться. Пока не научились по-другому.

- Мне пора, - говорю ему.

- Надолго ты?

- Пока не знаю.

- На следующей неделе ждать тебя?

Что он там опять задумал?..

- Ой, слушай, дай время, а... – говорю полушутя-полусерьезно, устроившись в его руках. – Там, знаешь ли, итальянцы... у них проект этот – не хухры-мухры... И Тель-Авив у Каро, «а после – как пойдет»... Неделей можно и не отделаться.

- Да?

Его глаза не верят мне. В них тоска, будто у хищника, запертого в клетке.

Но только он – не тупой зверь, а он. Поэтому тоска и дикая звериная печаль сменяются сердитой решимостью.

Он сжимает меня крепче, придвигается ближе:

- Попробуй только.

- Что «попробуй только»?

- Не вернуться.

- Да? – осведомляюсь язвительно. – И что ты сделаешь?

- Так я тебе и сказал. Найду, ты ж знаешь.

- Попробуй.

И говорю ему просто, чтобы, если что, покуда шел ко мне. Припоминаю, что у него не оставалось уже ключей и прибавляю, чтоб, в случае чего, спросил у мамы.

Не знаю, сколько бы еще продолжался наш этот прощальный разговор. Нам, чтобы разъединиться, оторваться друг от друга, всегда требовалось вмешательство извне, некий форс-мажор, который теперь является нам, мне приглашением на посадку.

- Не лети, - предлагает он, не выпуская меня из объятий.

В его глазах нет обреченности и нет надежды. Его глаза выражают ровно то, что он сказал: «Не лети».

Это хорошо, если так. Когда все карты открыты и будущее – это чистый лист.

- Давай там, - увещеваю его, высвобождаясь, – осторожнее. Ты... сильно не гуляй. Не напивайся. Не кури.

- Не лети.

Он смотрит так же ровно, не поворачивая головы, не дергая шеей – нет, он настаивает, что карты открыты.

Забираю у него руку – вцепился, схватил ее, не отпускал. Дурной.

Отклеиваю взгляд от его взгляда.

Следующий раз вижу его глаза уже спустя минут пятнадцать, когда прошла паспортный контроль – он все еще там, он ждет.

Я вижу сквозь толстенное стекло, как губы его еще один раз, третий, произносят:

«Не лети».

Потом – не помню. Не знаю, что вижу. Дальше иду на автопилоте, а перед глазами – только глаза его и больше ничего.

Не знаю, когда и как увижу их снова, эти глаза. А что – с него ведь станется. Когда вернусь, то очень неслабо будет застать его уже женатым.

Мы что-то долго не взлетаем. Вот – теперь, кажется, сдвигаемся с места, если опять не остановят. А и правильно, нечего спешить – лучше перед взлетом еще разок как следует все проверить. Это ж важно.

Посмотрим, говорю себе, смотря в иллюминатор, пытаясь найти преграду для своего взгляда, который в этот миг, так воображаю о себе, того же цвета, что и кулисы за стеклом.

Кулисы раскинулись перед моим взором. Они показывают мне, что в этом мире все бесконечно.



Может – и не может или Как вам угодно

(ЭПИЛОГ, хоть, в общем-то, не эпилог)

Все может и не может получиться.

Мы любим, мы, кажется, решили и мы – почти, вот-вот и... нет.

Я пока так и не взлетела, и я могу и выйти, а он, если бы очень захотел, мог бы остановить самолет. Но мы не сделаем – ни он, ни я. Поэтому мы обречены.

Мы сами обрекли себя. Давно обрекли. Мы могли бы обречь себя обратно, но очень долго не считали нужным, разбрасывались, игрались. За это мы должны быть наказаны. Не судьбой – судьбы нет. Вернее, судьба – это мы, а мы друг другу все сказали. А когда надумаем сказать что-нибудь новое, то будет поздно.

Нет-нет, мы сами накажем себя.

Не мой авиалайнер-горемыка, хоть чуяло мое сердце – проверили б его как следует перед взлетом и не пришлось бы мне кувыркаться в бездну, не видя родных глаз.

Не его стародавние счеты с мутными личностями, хоть говорила ему, не стоило бы связываться – и не пришлось бы ему лежать порезанному, истекая кровью в какой-нибудь берлоге, где рядом нет меня.

Но нет, не обстоятельства – мы сами. Мы не простим друг другу, что еще раз отпустили, свалив на форс-мажор или обиженные чувства, не приложили максимум усилий, потому что думали: не стоит. Успеется.

Ошибались. Не успелось.

Мы не заслуживаем друг друга – так думали и ошибались в этом. На самом деле никто никого не заслуживает, а все просто берут тех, кого хотят и кого могут взять. Она не смогла взять его, а я не захотела. Он захотел меня взять, но не смог. И «нас» все нет как нет.

Но... какого черта. Если нет судьбы, вернее, если судьба – это мы, то что же мешает нам из «нет» сделать «да»?

Он сам сказал: была я – не было других. А когда меня не стало, то все другие стали похожи только на меня. Значит, никакой не переход я, а то, к чему он стремился. И я смогу то, что не удалось ей. То, что никому не удавалось. Достаточно самой в это поверить.

Как вам угодно: не лети – не полечу.

Как вам угодно: я готова – с чистого листа и на любых условиях.

Как вам угодно: он уходил и приходил, как ему было угодно, но если будет угодно мне, он больше не уйдет, а будет ждать. Он будет ждать, потому что откуда-то он будет знать, что меня стоит ждать. Что друг с другом нам с ним будет лучше, чем с другими.

Нам будет лучше вместе.

Как только мы поймем это, все может получиться.

Ох-х-х, не знаю, как у вас, а у меня после этого "самолетного" эпилога теперь самолетики в животе. Наверно, это все из-за приближающегося старта новинки.

А в завершении "В глубине тебя" следовал вот такой вот анонс: