150 миллионов лет от земли

8

Досада, наверное, было бы не совсем тем чувством, которое проснулось сразу же после размежевания век. Нет, тайна, что оставила после себя отступающая ночь, всё-таки прояснилась самым что ни на есть уничтожающим разочарованием - розыгрыша не было. Но первый момент осмысления действительности верней всё же было бы назвать - страхом.

Страхом с примесью глубокого отчаяния перед лицом крайне безвыходного положения: они пропали, всё потеряно и помощи не будет. Только доктор Пермский оставался серьёзным и невозмутимым. Сержант же всё уяснил для себя ещё ночью и теперь пребывал в полной прострации. Он протёр запотевшее окно и просто смотрел на улицу.

Там, по ту сторону аквариума автомобильных окон их совсем близко плотной мрачной стеной окружал лес, и этот лес пугал.

Что такое лес в глазах обывателя? Это пикничок, шашлычок, грибы, рыбалка – идиллия для уединения, спасения от будней и богатство свежего воздуха. И в этом лесу уединение и богатство воздуха было в достатке, даже в чрезмерном достатке. Может быть, перенасыщенность кислорода отражается на яркости эмоций, но этот лес был явно не тем местом, которое обещает спокойствие. Это был лес Кин Конга, жутких циклопов и драконов, и деревья в этом лесу были под стать своим обитателям - гигантские, и всё это росло в высь, в небо настоящими доисторическими небоскрёбами. Весь этот громадный организм был поднят высоко на верхний ярус и водружён на колоссальные сваи, стволы по нескольку метров в обхвате, дремучие, косматые, поросшие мхом и жимолостью, опутанные лианами. То, что видел сержант из своего окна, так именно эти сваи, исполинские опоры для многотонной ноши, совсем рядом, перед носом, и они разбегались куда-то в непроглядную глубь бесконечного леса, словно колоннада величайшего храма древних титанов.

Лес были чёрен. Начинающийся день ещё не наполнил его лёгкие светом, и на самом дне, среди столпообразных стволов, куда и днём-то не проникали солнечные лучи со всеми своими призраками отсчитывала последние минуты уходящая ночь. И в окружении всей этой могучей растительности, то мизерное открытое пространство, где была оборудована площадка "А", назвать полянкой можно было бы лишь с большим натягом: так, пятачок, залысинка, лишённая деревьев. Их маленький мирок, который теперь съёжился до границ металлической обшивки транспортного средства был всего лишь крохотным пятнышком в безразмерном однородном мессиве, словно проглоченный зелёной жабой. 

Нет, всё-таки рядом, прям за окнами автомобиля была вовсе не поляна, точнее не то, что привычно понимать под этим словом (травку, да цветочки), а некий постапокалиптический ландшафт, который так знакомо оставляют после себя лесозаготовительные предприятия. И здесь раньше стояли деревья, но они пали, и пали они не вчера, а довольно давно. Это тоже были гиганты, вековые, ширина стволов, которых превышало человеческий рост, так, что заглянуть за упавший ствол, и узнать, что делается по ту сторону, не представляло возможным. Деревья не были срублены, они были уложены какой-то страшной силой, настолько могучей, насколько сила та была способна вырывать тысячелетних гигантов из земли вместе с корнями. Теперь корни торчали скрюченными щупальцами, иссыхали на воздухе, и всё ещё сжимали в мёртвых узлах остатки той посеревшей почвы, которую, падая, прихватывали с собой из своего подземного царства. А под ними ямы. Вероятно, ночью сержант и стоял перед одним из таких корней, приняв его за близкого монстра. В полнейшей темноте сержант не мог его разглядеть, и сделай сержант пару шагов к нему навстречу, и он свалился бы в яму, которое оставило за собой выдернутое с корнями дерево. И таких ям было, павших деревьев было штук восемь или десять. Некоторые одинокие стволы устояли.

Некоторые одинокие стволы остались стоять. Крупные ветви им обломали падающие собратья, сохранились лишь здравствующие пучки зелени, облепившей кору и небольшие букеты на самой вершине - это всё, что осталось от раскидистой кроны. Стояли они по стойке смирно, словно гигантские столбы электропередач. Кое-какие были обломаны в середине, пугая небо острыми щепами. Кора на поверженных деревьях обросла зеленью, осыпалась гнилыми струпьями, листья с ветвей давно опали, да и сами ветви иссохли, затрухлели. Если не взрыв последней ночью стал причиной такого разрушения, то тогда что? Почему-то подумалось, будто учёные, такие, до костей порядочные, скромняги и тихони, занимались здесь не совсем чистыми делами.

А может сюда протянуло свои руки правительство, и затевало тут что-то нехорошее, прикрываясь научными изысканиями. А что? Проверить всё равно никто не может, ведь дело-то происходили сто пятьдесят миллионов лет назад, кто теперь упомнит? Возможно, и террор имел политическую подоплёку.

В душе у сержанта неприятно зацарапало. Какая же всё-таки поганая история вышла.

День начинался прохладно и влажно. Подстывшая за ночь земля курилась паром. Пар скапливался в туман, собирался в реку, в озеро и медленно растекался, заполнял ямы под корнями, лизал стволы поверженных гигантов, словно омывал берега призрачных островов. И из этого белесого марева расстилали свои зыбкие крылья сонные папоротники, словно то были вытаращенные из воды скелеты жутких морских чудовищ.

Лес ещё крепко дремал: с ленцой, с неготовностью, с нежеланием встречать новый день. Не шевелился ни лист, всё замерло, остыло, понурило. Лес ещё не учуял новую добычу.

- Это шо, пан профессор, и в самом деле юрский период? Может мы в Сочи попали, а, пан доктор? В Сочи, в горах тоже пальмы есть, – неуверенно предложил водитель.

- К сожалению, юрский период, - вздохнул Пермский. – Вон древовидные папоротники и саговники, а там, над ними гинговые деревья и секвойи. Конечно, разновидности этих деревьев существуют и по ныне, но не такие.