150 миллионов лет от земли

10

Девушка набила себе огромную шишку. Очень огромную. Даже трудно себе вообразить, что в природе могут встречаться такие вот колоссально набитые шишки: до блеска гладкие, багровые, идеальной полусферой, словно вколоченный в череп мячик для настольного тенниса. Подобные шишки охотно приклеивались на лоб актёрам в старых советских сказках, или вырастали на лысинах мультяшных героев, и очень нелепо смотрятся на милом личике красивой девушки. Сержант, не без угрызения совести, отметил в душе, что взял на опыт интересное наблюдение, и даже подумал, как же она умудрилась себе набить этот шишак, ведь сидела же между двух мужиков? Наверное, по этой причине этот курьёзный парадокс вызывала у сержанта так же бестактную улыбку. Да какой там улыбку? Ему хотелось свободно и всласть похохотать, до коликов в животе и колотить кулаком по автомобильной панели.

Машина находилась в самом безнадёжном положении. Собственно, в том же, что было и утром, только что зад теперь был круто задран вверх, подпираемый огромным береговым валуном, а изуродованный нос утонул в гальке мелкого ручейка.

Приехали, как говориться.

В салоне сидеть было неудобно, все сползали с сиденья на передок, упирались, кто обо что мог.

Девушка плакала и осторожно ощупывала лоб.

Нет, конечно же сержант сдержал хохот, он даже не улыбнулся. Перед ним не сказочный злочинец, а несчастный ребёнок.

Но всё-таки, хохотать хотелось. Хохотать и хохотать без удержу. Не над этими набитыми шишками и пролитыми соплями, не над конфузом, а над их колоссальной везучестью на эти нелепые, но роковые ошибки, над глупым стечением обстоятельств и над каким-то коварным роком, который умышленно и прямо-таки маниакально преследует их с самого начала. Хохотать и хохотать с отчаянием, с жалостью, с самооплакиванием над их беспомощностью и обречённостью на заклание, над тем, как неким, буквально фантастическим образом, чужое время возымело разум, и теперь обдуманно да планомерно пытается избавиться от незваных заблудов. Хохотать и хохотать этому времени в лицо, назло ему, потому что хохот, это единственная эмоция, которую ещё может выдать беспомощный мозг, протестуя своей судьбе. А разве не так? Ведь они даже стадо древних коров не смогли пройти без приключений.

Нет, их талантливая невезучесть уже не случайность, это закономерность. Если закон с бутербродом, падающим маслом вниз, физики уже давно раскусили, то прочие постоянства невезучести, такие, как если, когда едешь по узкой дороге, то на крутом повороте обязательно будет встречная машина, не вписываются в схему тривиальных случайностей. Конечно, можно прикинуть, как в анекдоте, что разминуться со встречной машиной на крутом повороте ваши шансы составляют пятьдесят на пятьдесят, то есть, или встретишь, или нет. Если загруженность дороги составляет пять процентов, то вероятность с кем-то на повороте обтирать бока тоже составит всего пять процентов. Но на деле же всё выглядит так, что эти пять процентов именно на повороте тебя и поджидают, как специально, как назло, что б не расслаблялся, чтобы рискача побольше, чтобы жизнь не без проблем была.  Закон западла, мать его.

Сержант сжал кулаки.

- Значит, пятнадцать процентов выживания ещё остаются в силе, - позлорадствовал он.

- Это всё от того, что меня никто не слушает! – прокричал профессор. – Всё от того, что мои слова ни во что не ставят! Ни во что не ставят мою компетентность! Меня почитают за полного идиота!

- Ты шо, меня обвиняешь? – зашипел в ответ водила. – Да коли б не вы, меня бы тут вообще не было! От вас ученых только одни неприемности! Всё поспешайте, поспешайте, гадостей напридумали, а потом каются, то бишь, не надо было вигадувати! А цей поханый портал шо, не вы запустили?! И накой здалася вам ця машина времени?! Шо, она вам так потребна была?! Спокою вам не давала?! А кто теперь мне машину вернёт?! Институт твой поханый?! Шо молчишь?! А ещё меня обвинять задумал!

- Обвинять?! Да, я вас обвиняю! Я вас обвиняю в том, что вы судите о вещах, в которых ни черта не разбираетесь, судите науку с вашей профанской высоты, суётесь с вашей растопыренной педантичностью всё туда же - внести свою долю дела, повлиять, изменить, порешив, что вы-то знаете лучше! А разве не такой профан взорвал бомбу в институте?! Он что, давал себе отчёта в своём поступке?! Понимал о последствиях?! Если бы все делали только то, что от них требуется, то никто бы из нас тут не оказался!

- Я, пан профессор, нияку бомбу не взрывал! Ниякых чёрных справ не задумывал! Я просто проезжал мимо! А теперь, скажи мени пожалуйста, кого мени судить в моей беде? А, пан сержант, чого молчишь? Наука от своей вины отрекается. А где ты был, когда террорист в институт заскакувал?! Не доглядела милиция?!

Девушка вдруг громко заплакала, зажав личико ладошками. Её плач оказался настолько резвым, что мгновенно привлёк на себя внимание.

Всех как водой хлестануло. Накал спал. Замолчали.

Господи, это сон, подумал сержант. Ущипнуть бы себя, да проснуться.

- Хватит кричать! Беду накличем! – гаркнул он. – Надо было мне по ящерам там сразу с волыны палить! По крайней мере, выстрелов они бы точно испугались!

- Если бы, да кабы, да во рту росли грибы… - не ко времени сострил студент.

- Рот закрой, смаркач! И без тебя тошно! – прошипел водила.

- Ладно, хватит грызться! – смягчился сержант. - Мы все теперь жертвы террора. О виновных потом подумаем. А теперь будем думать, как нам отсюда выбираться.