150 миллионов лет от земли

12

Путь вдоль края оврага наотрез отпадал, так как он представлял из себя беспорядочное нагромождение каменных глыб, на которых не смог приютиться даже хвощ. По ним пришлось бы ползти, вскарабкиваться и спускаться. Такой путь измотал бы пуще прежнего. Пришлось углубиться в лес.

Лес встретил их настороженным молчанием, только далеко, по правую сторону, в глубине оврага глухо бурлил родник, а над головами, в недосягаемой, невидимой с земли высоте, полуденный ветер раскачивая кронами секвой, шуршал, перебирая лохматый лапник, и лишь изредко, в зелёной глубине, тоскливо пискнет древняя пичужка. Пахло прелой хвоей и сырой землёй. Не один луч солнца не мог пробить зелёную крышу и вонзиться в лесные недра. Здесь было сумрачно и прохладно.  Пространство просматривалось скудно - стволы, стволы, стволы, как колонны древнего, заброшенного, и основательно заросшего сорняком храма. Стволы удалялись во мрак, в плотную зелень. Первобытные лианы змеились по ним, переплетались между собой, перекручивались штопором в своём застывшем растительном танце. Словно старые растрёпанные канаты, они кругом запустили свои стрелы, опутали всё, связали, стянули.  Погибшие деревья, падая, натягивали эти канаты, увлекая за собой сородичей, но многие так и не касались земли, а повисали в цепких объятьях своих соседей, как сражённый боец на руках товарища. Мох лежал изумрудным саваном на мёртвых стволах. Мох лежал везде: на камнях, на коре деревьев, на ветвях. Он разухабился, как эпидемия, заражая любой голый пятачок леса миллионами спор. Это был не такой мох, который будет привычно ютиться в тенистых, влажных углах за забором после рождества Христова. Нет, этот мох был в десять раз выше, густой и плотный, пружинистый, подобно матрасу, он был травозаменителем местной экосистемы. И если обратить внимание, то можно заметить, что древний лес и вовсе не мог себе позволить такую роскошь, как то - пустовать какому-либо месту. Тут занято всё. Кроме мха, любое голое пятно: на развилках ветвей, из трещин на деревьях, даже просто на ровных ветках тут так же быстро занималось растопыренными перьями папоротника. А всё, что потом отмирало, свисало с ветвей грязной ветошью. Лес был словно циклопическое многоярусное сооружение, со своими ходами, перекрытиями, стропилами, лестницами, колоннами и сваями, где все благородные жители обитали на верхних этажах. Земля же - была подвалом, сумрачным, злачным местом, где, по тёмным задворкам, таились монстры.

- Нам главное не сбиться с курса, - бубнил доктор. – Всё время надо держаться левой стороны, там по любому можно выйти к бухте. Слава богу, наш путь прост. Разумеется, наши экспедиции вглубь джунглей мы всегда снаряжаем с рацией, это строгое предписание. Один раз случилось - три сотрудники пропали. Удалились слишком далеко, за пределы доступа волн и всё. Мы искали, но даже их местоположения не смогли локализировать. А тут, в этом океане леса, если заблудишься, то шансов вернуться нет никаких, - предупредил доктор.

Сержант смекнул, что местный лес, это не загородный лес, и даже не тайга, а потому рассудительно заранее вынул пистолет и держал его наготове, вспоминая, что в самый серьёзный момент предательская кобура снова может подвести.

Папоротник был высок, по грудь и выше, разливы зелёных волн, сквозь которые, словно пловцы, пробуривалась группа людей. Шли молча, не спеша, выбирая удобный фарватер среди растительности, с максимальным вниманием к каждым шорохам, сами старались не наступать на палые ветки, путь искали обувью на ощупь. В чёрном буреломе навязчиво мерещились оскаленные морды, зоркие взгляды. Под ногами матрасом пружинил толстый слой мягкого мха, но папоротник скрывал его от глаз. Что обитало под этими широкими листьями? Может какие-нибудь сухопутные крокодилы, или вараны, или гигантские пауки, скорпионы, ядовитые змеи, а также тараканы, как неловко пошутил парень? От этой шутки он таки схлопотал сержантскую заслуженную затрещину, но его слава уже поимели следствие. Девушка, которая и так морщилась после каждого шага, теперь наотрез отказалась идти дальше. С самого ручья она шла босиком. Сержант молча отломал бесполезные шпильки от её сапожек и подал их девочке. У бедного ребёнка проступили слёзы, принимая изуродованную обувь, но обула послушно. Всё равно, бедняжке идти было неудобно, она ступала на цыпочки, но больше не визжала после каждого шага. Шла, как по грудь в воде, держа руки на весу над взбученными волнами растительности, озиралась с опаской и, с типично девчачьим отвращением, осторожно, одними лишь пальчиками, отпихивала лапающие её тельце листья папоротника, словно все они были намеренно засижены древней мерзостью: полчищами тараканов, клещей, лесных пиявок. Оставалось надеяться, что всё, что там, под их ногами, незаметно копошиться и разбегается – не опасно. Потом, когда выберемся отсюда надо обязательно себя осмотреть.

Невидимая опасность пугала, но видимая уже досаждала. От каждого прикосновения к листьям папоротника, с них слетали – комары, полчища комаров. Они начинали кружить роями, мельтешили перед глазами. Люди отмахивались от них, аккуратно, чтобы не слишком звонко, хлопая себя по щекам и лбам, так что скоро лица покрылись кровавой оспиной от насосавшегося раздавленного гнуса. Кожа у всех раскраснелась и покусанные места набухли пупырями. Сержант уже подумывал о том скором времени, когда лицо и руки начнёт изматывающе зудить, а после всё покроется сплошной коркой начёсанных болячек. А ещё затревожилась мысль – не переносит ли этот гнус какой заразы, типа лихорадки денге или малярии. Кто его знает, какая ещё язва была распространена во времена динозавров.

- Господи, чому ж их так богато? – взмолился водитель. – Чого ци чорти жруть в таких колличествах, шо их так мнго наплодилося. Нигде от них спасу немае, ни в ночи, ни в день, ни у нас, ни в юрском периоде!