Академия им. И.Г.О. Эльф, девица, месть и... птица

Сказ первый

СКАЗ ПЕРВЫЙ

— В некотором царстве, в некотором государстве жил Дабыл. Государство было маленькое, ценностей ни культурных, ни материальных не имело. Особенно за культурные обидно было. Так появилась Академия имени ИГО.

— Имени кого?

— Имени ИГО.

— А расшифровать?

— А кто расшифрует, тому сразу диплом без выпускных испытаний, почетная грамота, бюст в мраморе и посмертная слава.

— Чего посмертная-то?

— Шибко умных потому что нигде не любят, понятно?

Из выученических разговоров над книгой
об Истории великих свершений, открытий и казусов

*1*

— Руська! Руська, не спи! — заорали в щель под подушку, куда я спряталась от настырного утра. — Сваты!!

Сон как рукой сняло, а ноги узлом завязало. И одеялом немножко. Потому я как вскочила, так и сверзилась с высокой кровати кулем, грянувшись об пол локтями, еще и лбом приложилась.

В голове гудело, будто в красильном чане, по опочивальне шальными курами носились сестрицы, наводя бедлам по сундукам и ларцам. Сталкивались, трясли перед моим помятым о разные поверхности лицом то лентами, то бусами, то батюшкиным подарком на именины — красным сарафаном из заморского шелка.

Солнце играло золотом на складках дорогой ткани, жалило глаза и добавляло звезд к имеющимся от набухающей на лбу шишки.

— Гранатовые или жемчужные? — как торговка на рынке бряцала бусами Онеша, оттесняя Серебряну с сарафаном.

— Венец какой наденешь? — донимала Смольна, ужом втираясь между ними обеими.

— А рубашку? Рубашку? — выкрикивала из сундука с исподней одежей Миланка.

Миланин зад торчал, сама Милана с головой отдалась любимому — копошению в нарядах.

Рубашки и сорочки вспархивали лебедями и валились на пол, цеплялись за крышку, повисали на резной раме зеркала...

От примерившего уже вторую рубашку зеркала, выпучив зеленющие глаза, надвигалась Лада с ворохом лент во рту — потому молча — и с гребнем в приподнятой руке. Как богатырь с мечом на татя.

Я струсила и попыталась уползти под кровать.

Почти уползла даже. Осталось только одеяло подтянуть…

Онеша побросала бусы в ларец, ларец на пол (мимо полки промахнулась) и вцепилась в одеяльный хвост, выволакивая меня обратно.

— А-а-а! — поддавшись панике завопила я и намертво уперлась босыми пятками в пол. — Какие сваты? Как сваты? Я же в Академию!

— Вот… дурнина, — пыхтела Онеша, продолжая тянуть меня на себя рывками, как слишком тяжелый невод, насобиравший помимо рыбы, камней, тины и снулого топляка вместе с берложной корягой. — Там… полный… двор, а она у… упирается!! — Одеяло хрустнуло ромбами, я как на салазках подъехала к сестрице, а та зловещим голосом прямо в мои глаза по ковшику: — Кто позавчера ныл, что не нужен никому даже с приданым, да так расстарался, что силу упустил, и ручей купцу Кальке двор подтопил? Мм? Вот батюшка и того.

— Что того? — удавленником просипела я, мигом нарисовав в голове вдового Кальку, грузного дядьку с масляными глазами, лысиной от бровей до хребта и по-оборотневому волосатыми ушами и руками. У него даже на ладонях мех был, а из ворота рубахи нечесанной куделей торчал. |<

— Осерчал и просватал! За Кальку! А тебе не сказали. чтоб не сбегла или не учудила чего. Калька уже и выкуп принес! — наперебой заголосили сестры.

— Слышишь? Лаются во дворе? — Это уже Смольна. — Телега с добром поперек ворот встряла, Нежат водяной плетью подцепить хотел, чтоб втащить, сбился, и там теперь ямина с водой аккурат под первыми колесами.

Я прислушалась к приоткрытому окну. Сестрицы, блестя глазами, услужливо примолкли.

Во дворе и правда бранились. Слов было не разобрать, ветром сносило, но ядреные «ати» и «яди», которыми было щедро пересыпано общение, просто так не унесешь.

Подкравшаяся Лада вонзила гребень во вздыбленные от перспектив волосы на затылке и дернула.

Я заорала почти с теми же «атями», что неслись с улицы, сестры черной ордой двинулись в наступление, в коридорчике загрохотали сапожищи, дверь распахнулась. Замерло. ¥

— Матушка разбудить велела, — с подозрением разглядывая скульптурную композицию, проговорил братец Нежат, почесывая макушку, счесанную о низкую притолоку, — а не устраивать тут… А что у вас тут?

Братец был высок, плечист, рус и синеглаз, на батюшку похож лицом и нравом. А сестры в маму. Красавицы, чернявые да стройные, гибкие да белоликие. Глазами только и отличаются. От лазури до малахитовой зелени. На одну глядеть и то сердце от красы заходится, а как вместе встанут — хоть ведунью с чаном валерьяновой настойки зови.

— Так сваты же! — Серебряна взмахнула сарафанным стягом.

У Онеши и Миланы как по команде глаза задергались. У Онеши синий, у Миланы, успевшей целиком в сундук залезть, лазурный. Правые. А мои — оба и вразнобой.

Я будто наяву слышала, как горничная девка Поряска портомойке Гульке вчера в клети страшно шептала, мол, Калька трех женок одну за другой схоронил, потому что детей хотел сильно: старался-старался, а оно никак. Потом заезжая ягиня ему нагадала, что обязательно русалку нужно, но на край и водяница сойдет, главное, чтоб молодая. Вот он к батюшке Водяну и зачастил, то с подарками, то с придирками.