Академия им. И.Г.О. Эльф, девица, месть и... птица

*2.5*

Не успела на этаж допыхтеть, как две двери в коридор распахнулись, а выскочившие из них подружки набросились на меня, как кухарки на нещипанного и непотрошеного индюка, которому еще час назад положено было в супе сидеть, а он вдруг при перьях и гуляет. Странно, что у лестницы в засаде не сидели с таким-то рвением.

Меня на воротах так не трясли, как эти две…

— Предательницы! Понасмехались и бросили на растерзание! — завопила я что есть дури, а у меня есть, образцовый сестринский хор с братцем запевалой врать не станут.

Распахнутых дверей и зрителей вмиг прибавилось.

На этаже кроме нас, троих первогодок, жили еще девчонки с факультета искусств и несколько с чародейского, с отделения предвидения. Со старших курсов, а то и вовсе выпускницы. Искусницы охотно шли на контакт, а эти нет. Наверное, предвидели, когда в коридоре, кухне или помывочной никого, тогда из комнат и выходили.

Сейчас же даже двери в их комнаты, которые не были похожи на жилые, оказались приоткрыты. Я сама не знала, что вдруг орать брошусь, дурь еще да переживания всякие, как им прозрить?

— Не на растерзание, а на свидание! Кто ж знал, что такое случится? — зарокотала Румяна угрожающе ласковым голосом мне и с такой же угрожающе ласковой улыбкой всем прочим добавила: — Волновались мы! Она с урока в Кавайной роще задержалась, когда объявили, что у творцов страх гипнотический убёг!

Гор говорил «смежники», Румяна сказала «творцы», а на самом деле это были зодчие, чаровники-искусники, одинаково владеющие магией перемен, магией созидания и каким-нибудь изображающим искусством. Они в основном занимались созданием обережников — охранных и сторожевых чар и чуров; лепили или резали по дереву «живые» статуи, писали подвижные виды для пользы или просто для красоты; или вот, как эти, создавали чуд, хотя чуды и без их участия сами собой в дурных местах от сырой силы прекрасно разводятся.

Даже у нас в Ручейках, а уж что спокойное место, однажды чуда завелась, от которой продукты враз изгнивали, стены плесенью покрывались, а вода даже из верхних родников тухлятиной пахла. Приехавшие из Грай-града маги по вызову назвали чуду Гнильцой и две ночи ее по кромке болотины с воем и матюками гоняли, пока не изловили.

Говорили потом, что нам повезло. Бывает, заведется Гнильца, а никто и не заметит, пока заборы с амбарами портит — еще полбеды, а как за людей принимается — тут и беда. Это сразу гниль поверху видна, потом вглубь уходит, здоровый да крепкий душой человек от порченого только животом помается, а слабый да малодушный изнутри гнить начинает, не телом, душой.

Страшно…

— Страшно волновались, — еще радушнее, чем прежде, повторила Румяна, подхватив мое нечаянно оброненное слово, и коридор опустел.

Вдвоем с подозрительно молчаливой Лилеей они не хуже тренированных ратоборцев оттеснили меня к моей же комнате. Я грохнула в двери лопатками и этими же лопатками почуяла ответный шкряб.

Только сбежавшей кукухи для комплекта не хватало…

Девчонки как-то по-своему истолковали мое замешательство. Переглянулись.

— Погоди, ты не знала, что ли, что Данияр тебя ждет? — спросила Лилея.

— И не догадалась, когда я тебе на него и леденец намекала? — загудела другое подружище.

— Какой еще леденец? Когда?

— Большой. — Это Румяна.

— Тогда. — Это Лилея.

— Да растишка же! — снова Румяна. — Мол, он к тебе с леденцом, а ты — цап, и леденец сразу ого-го какой здоровенный. Как мыло в уборной.

Моим ушам сделалось жарко. И Лилейкиным щекам. Но мне и ей, наверное, нужно было тем самым мылом мысли прополоскать, а Румяночке язык. За то, что мелет, что в голову взбредет. Суровая же северянка наше смятение не заметила ни одним глазом, продолжая болтать:

— Мы с Лилейкой тогда еще… Скажи?

— Угу, — отозвалась та.

— Мы подумали, что знаешь или сообразила после подсказки, потому и копошишься, чтоб все вперед ушли, и сами ушли скорее. Тоже чтоб.

— Что? — не поняла я.

— Чтоб не мешать!

— Да он меня напугал до икоты!

Мы с дурью снова перестарались. Двери соседок снова приоткрылись и… позахлопывались. Румяна снова бдила. А упертые в бока рученьки и добрый взор шансов не оставлял.

В наступившей на минуточку тишине раздался очередной раздирающий (в основном мою душу) шкряб.

— Это что это там у тебя ск… скрежещет? — запинающимся шепотом спросила Лилея.

— С-совесть, — заикнулась я. — Стыдно мне. Что волноваться вас заставила. А еще нервы. И… ногти подстричь всё не соберусь. Во!

Я растопырила пятерню, и с полминутки мы втроем ее изучали.

Ногти были не царские, что уж. Чтоб не оконфузиться окончательно, я для примера шлепнула ладонь на дверь и шкрябнула.

Ответного ответа не последовало. Однако Румяна передумала проводить вторую часть дознания в моей комнате — вдруг там правда совесть, еще привяжется — и бессовестно потащила в свою.

— Что там было? — тут же принялась допытываться она, едва не силком усадив на постель, накрытую лоскутным домашним покрывалом, а не тем, что в Академии выдавали. У Румяны вообще много домашних вещей в комнате было, могла бы и вовсе к кастеляну не ходить, но «раз дают забесплатно, чего бы и не взять».