Академия им. И.Г.О. Эльф, девица, месть и... птица

*2.9*

Где один секрет, там и… следующий. Припрятала очередное подношение в схорон, где сначала обосновалась коробчонка с кукухой, а потом луноцветы.

Цветы скрывались в книжке про академию, но несмотря на приплющено-гербарный вид по-прежнему оставались до странного свежими. Поставь в воду — распрямятся листочки, разгладится венчик и нальется в глубине едва заметным сиянием, видимым только в сумерках.

Рисунок отправился под кукушью коробчонку, чтоб соблазна лишний раз поглазеть не было. А кукуху дергать… Лучше не дергать, спит и спит. К тому наверняка, едва соберусь полюбоваться — кого-нибудь принесет.

Пусть лучше так. Я-то знаю, что есть. Это уже не тайком сорванные в Странносаду цветочки и не байка про грошик, это уже… личное. Навроде Лилейкиной нелюбови к навьим, которой она другую нелюбовь к одному конкретному навьему прячет. Или Румяниной боевитости и шуток, в основном про парней, за которыми она в Академию как бы и поступала, а сама пока что только моими переживаниями живет и ни одного парня, а находились такие смелые, на расстояние для «ламуров» (Лилейкино словцо, посконное) не подпустила.

Зачем меня к директрисе вызывали и что вообще вызывали, я рассказала подружкам на другой день за обедом. У нас было на неделе два дня, когда ни одного общего урока не получалось, и обмен новостями мог растянуть обед почти до полуденника. Гонять из столовой никто не гонял, но поглядывали так, что мы после очередного погляда бодро собрали пустую посуду на разносы.

Румяна всласть порасспрашивала про горына и его рисуночки и, хихикая, поделилась под «только никому» наиправдивейшей сплетней, что секретарь с директрисой Ясенью не просто чай пьют.

— Это как?

— Со смородинскими сластями! — выдала наша осведомленная и бровями поиграла со значением, только я, вспомнив про поход в администрацию, вспомнила и про рисунок, замечталась, и значения не уловила.

— Разве в каганцарстве сласти какие-то особенные? Я только про Смородинский хлеб знаю. Пробовала. Вкусный. Сладкий тоже есть, с цукатами и карамелями. Длинный такой…

— Вот ты, Русенька, вроде взрослая девка, а такое дите, — сокрушенно вздохнула Румяна, стремительно окинув взглядом близлежащие дорожки, отороченные клумбами и деревцами. Как лучник из засады, оценивающий, есть ли в кого пальнуть. Так и просился в белы рученьки тяжелый боевой, даже не охотничий, лук или дубинка, вроде той, что я у Гора в роще видела.

Внезапный тюк промеж бровей… ушей!.. и Сомик… песец!.. тут же с копыт, то есть с лап.

Вот вроде и не слушала их батальные планы во время обеда, перебирая в уме, какие задания на завтра сделать нужно, а оно отложилось.

Лилейка сегодня какая-то… Улыбается вроде, но улыбка отдельно, а взгляд отдельно, и даже на сплетню про Премудрую Ясень, обожаемую и почитаемую, как иные све́тых почитают, не возмутилась.

По мнению Лилеи, директриса факультета чародейства и глава Академии была той, что сама себя сделала. Умница, красавица, единственная сестрица у семи братцев хоть и была отдана за старика без согласия, не сдалась и не зачахла в отдаленном поместье, куда ревнивец красу ненаглядную заточил. Повыучила все книжки, до которых добралась, явилась в Академию, всех своим умом и прозорливостью покорила и сумела добиться и признания, и должности, на которую не всякого ученого мужа возьмут.

Понятно, что правды в биографиях хорошо бы большая половина, хотя если по моему Нежатке судить, лучше семь братцев, чем семь сестриц, даже если их пять. Интересно, мои пять в письме сами писали или батюшка пристыдил? Нежат-то точно сам. У него, если дорвется да настроение нужное, писало отобрать не проще, чем сласти, хоть кляксы умудряется разводить даже зачарованным от клякс самописцем.

Ныл, что батюшка его опять подхватом к чародеям по вызову учиться не пустил и если снова не пустит, то он, Нежат, не видать ему чистой воды, тоже в Академию сбежит. Как я. Будто я сбегала… Хотя, может, и сбегала.

А ведь скучаю. Все тут ещё немного странно и почти совсем самой за себя отвечать странно, но чтоб домой вернуться — нет уж, так они меня все зазаботили.

— Отчего она такая… суровая? — как бы шепотом, но чтобы и отставшая на шаг Лилея слышала, спросила у Румяны. — Вроде за обедом поживее была, а тут совсем…

— От справедливости, — тут же разулыбалась Румянка. — Занялась спорить на «Обычаях» про внутренний уклад княжьих домов людорожденных вместо того, чтоб повторить, как в учебнике писано. Теперь дуется, что в табели вместо отметки «вычет», а за спор с наставником «работная повинность». — Румяна покосилась на поджавшую губы и горделиво, по-княжески задравшую голову Лилейку и тоже повинилась, горячо зашептав мне на ухо: — На самом деле дело в том, что ей «повинность» отрабатывать к Премудрой Селекте назначили, а та-а-ам…

На последнем Румяна сбилась с шепота на полный голос, и Лилейка, вынырнувшая из тяжких дум, спросила, где это загадочное «там»?

— В Чар-граде! — тут же нашлась Румяна. — Выставка-распродажа охотничьих приспособ мастеров-ремесленников со всего Тридевятья. У нас же Богатырские игры в Академии будут, вот всяких выставок и напланировали. Что? Вы не знали будто? Ну вы и… Вы хоть что-то, кроме книжек?.. А пойдемте сходим? Вдруг там салтанатские воздушные кнуты будут? Горыньи петли? Навьи силки, буянские взрыв-камни, наши тараканьские шурх-накидки…

Теперь уже я на Лилейку косилась в надежде, что поможет угомонить разошедшуюся воительницу, но она еще на навьих силках воссияла глазищами, и я снова оказалась в меньшинстве.