Академия им. И.Г.О. Эльф, девица, месть и... птица

*2.10*

До Чар-града было рукой подать. А вот до площади с выставкой и двух бы не хватило. Не потеряться бы…

Помогли вездепроходимая Румяна и добрые люди, охотно подсказывавшие дорогу, а особенно добрые еще и проводить предлагали. Особенно Лилейку.

На выставке любопытных вроде нас толкалось жуть сколько, но было весело да задорно. Мы всласть нагляделись и наудивлялись. Подружка не скупилась на пояснения, чем снискала у части купцов уважение, близкое к любовям.

Особенно уважить хотел могучий, высокий, как Гор, только сильно пошире в поясе, буян с пудовыми кулачищами и тяжелыми накладками на концах рыжих кос. Глазами синими на нашу говорливую блестел и в шатер зазывал кольчужное облачение для бой-дев примерить, мол, на такую красу очень ладно сядет.

Наконец Румяна выторговала себе помянутую горынью петлю, которая выглядела почти так же, как салтанатский воздушный кнут, только рукоять покороче, и мы потолкались прочь, к выходу, забирая вправо, к нажорным рядам. Несмотря на недавний обед, проголодались и дружно решили отведать счаслыка — печеным на углях пряным мясом пахло едва ли не на всю выставку.

Оторопела я еще на подходе к большой полосатой, как шмелиное пузо, палатке, рядом с которой, приглядывая за двумя здоровенными жаровнями, топтался всеми четырьмя копытами диворожденный, виденный мною прежде только на картинках и видах. Длиннолицый, черноглазый, буйно и кудрявоволосый… жеребец с широченными, как у Сомика, плечами ловко орудовал длинной двузубой вилкой, ворочал пруты с надетыми на них кусками. На могучих руках перекатывались валуны мышц, рукава рубахи, а может, угли в жаровнях, потрескивали…

— Это кто?

— Посконец! — загудела в ухо Румяна. — Ты еще пальцем потыкай, темнота трясинная! Да не глазей так!

— Как-то я их по-другому представляла, по… благороднее и более, более… на людей похожими, а не менее.

— Более-менее и есть.

— Вот же страх, — искренне восхитилась я.

Посконец как раз повернулся боком, снимая готовое мясо с жаровни, а я разглядела, что кудри, как холка у лошадей, полосой сбегают под ворот рубахи на спину, а та часть туловища, которая позади и с хвостом, совсем ничем не прикрыта. Ремни только какие-то и накладки навроде подседельника.

— Тихо! Еще обидится, — принялась увещевать Лилейка. — Они знаешь какие обидчивые? Моргнуть не успеешь, а под твоим окном уже демонстрация обиженных в правах и именованиях возвращенцев. Идем давай, раскапустилась барыней…

— Возвращенцы, да еще и демоны?

— Тьфу, какие, к лешим, демоны, — прогудела Румяна.

— Но-но, вы тут эта не того, не эта мне! — забухтело баском из-под Румяниного локоточка, и оттуда же выкатился заросший, как леший… леший. Чистокровный, волосатый, носатый, пузатый и в лаптях. И с узелком.

— Ы-ы-ы, — не сдержалась я, прижимая ко рту ладошки, а Румяна уже тащила прочь от возвышающегося памятником копытного представителя исконного народа Тридесятого к другому краю палатки.

Счаслык оказался выше похвал, потешным боем на шпажках нас развлекли двое мальчишек с палками, обычных мальчишек. Своих чад и девиц посконцы в жестокий мир не пускают.

Потянувшись обратно к Академии, мы соблазнились жив-водой у разносчика, оказавшейся на поверку выдержанным на дикой груше березовым квасом.

Устали. Больше от шума. Даже Румяна притомилась и не сыпала шутками, мечтала только, как придет — сразу ноги протянет. Мне тоже хотелось. А еще задания… Но не обязательно же за столом сидеть, особенно если задали читать?

— Поберегись! Обережно! Отзынь, дурнота! Куда лезешь, чтоб тебе так глаза повылазили! — раздавалось на разные голоса сквозь гомон, стук колес и копыт.

Это вам не тихие Ручейки с тремя улицами и лобным местом, и не на выставке, где только пеших пускали. Тут, по мощеной улице, вдоль которой мы шли по чуть приподнятой дорожке, то и дело прокатывались то конные возки, то телеги, то просто конные. Один раз султанатский паланкин проплыл, застив чар-дымом пол-улицы.

Я плелась хвостиком, сначала держалась рядом, а потом какой-то быстроногий протерся между, я задержала шаг, чтоб не сшиб, и меня сшиб другой. Прямо в колесную толчею. И лежать бы мне лягухой, если б кто-то поперек не схватил и на себя не дернул.

Страшно было, как… Просто страшно. Бухало не в грудине, а где-то там, как раз под удерживающей меня рукой. В голове было пусто, в лопатках было горячо, а в макушке — щекотно. Потому что тот, кто поймал, мне туда говорил, и слова в волосах путались:

— Осторожнее… чижик. Вот бедовая… Только отвернись, с тобой сразу и случается.

— Что случается? — сбившимся голосом спросила я.

— Несуразицы всякие, — отозвался спаситель, и не то дохнул мне в волосы, не то, наоборот, подышал ими, добавил, склонившись к заполыхавшему уху: — Подружки у поворота под аркой со змеями ждут.