Академия им. И.Г.О. Эльф, девица, месть и... птица

*2.14*

Занятий у нас троих с утра не было, а у ратоборцев были те самые тренировочные для игр, но Румяна, чтоб ее песец покусал, умудрилась поднять нас раньше. Мы спросонья даже поверили, что это для того, чтобы места получше занять.

— Знаете, сколько желающих на красоту да удаль посмотреть? — подбадривала нас подружка и жабой давила так, что мы, еще не понимая за что, сами готовы были удавиться, но не отдать. — Так-то зрителей с полигона гоняют, а теперь нарочно пустили, — нагнетала она, но выводы, как всегда, делала внезапные: — Заодно и лавки на крепость проверят, которые третий день сколачивают да чарами на устойчивость и от заноз заговаривают.

Окончательно проснулись уже возле ратовища. Лилейка обнаружила у себя в волосах розочки из тюля, в кармане пузырек с розовым елеем. А я, что на мне Лилейкин сарафан в василечки по ясноградской моде с разрезами до колен, под который длинная специальная двойная рубашка из тонкого ситца поддевается, но рубашка моя, обычная, и бодрый утренний ветерок мне через эти разрезы не только поперек коленей гуляет, но и вдоль по везде.

Сама Румяна оделась в тараканьскую тунику, штанишки и сапожки, пояс нацепила и обожаемую, купленную на выставке горыньскую плеть прихватила. Как ни крути, со всех сторон охотница-пастушка, осталось на нас с Лилькой плетью прищелкнуть. Но она только гудела что-то разухабистое, как загулявший комар-переросток, и мы перебирали ногами, чтоб не провоцировать.

Полигон, как и свежесколоченные на манер ступенек лавки вокруг оного, были удручающе пусты. Пахло хорошо: утром, только распиленным деревом, немного печивом (ветер со стороны столовой дул) и еще немного розовым елеем. Кажется, Лилейка пробку плохо притерла, когда принюхивалась, что в пузырьке.

— Ну? — Румяна подергала на меня бровями и простерла руку в сторону длинного сооружения, где сменяли друг дружку бревна, лестницы, преграды, маятники, веревки с узлами, сети, дыры, шесты…

К полигону мы подошли со стороны, оказавшись почти у самой тропы препятствий. Рядом шумели кронами В-Дубы, небольшая роща, про которую болтали, будто там жив-древы есть, и куда лучше не соваться, если ты не зрящий, например, оракул, джинн, навий или эльф, или хотя бы первый курс закончил и «Тварей и творения» на достойно сдал.

— Э-э-э… Ты первая! — ляпнула я, уверенная, что Румяна отступится, я с чистой совестью тоже, раз она не полезла, и мы спокойно пойдем досыпать. Примерно то же читалось в глазах Лилеи, все еще не до конца верящей, что не спит и…

— И-их-ха! — орнула Румяна, доскакала до начала мучильни, дернула какой-то рычаг, и снаряды на полосе пришли в движение. А потом мы с Лилейкой, раскрыв рты, смотрели, как она играючи промчалась по всем этим бревнам и доскам, увернулась от маятников и перепрыгнула перегородки и дыры. Затем она, раскрасневшаяся, запыхавшаяся и довольная, оказалась рядом и едва не подпрыгивая пинала меня в спину.

— Ерунда! По зелёной беги, там любой пройдёт! Ух, весело-то как! Ну?

Ну? Сама сказала же… Вот и наука — думать, прежде чем сказать. Ботиночки мягкие, как раз бегать, а Нежат меня в набитый мяч всегда играть брал, пока батюшка не запретил, и меня даже не гнали прочь, как других девчонок, и не так и страшно там с виду, вон как Румяна лихо справилась. Ну и…

И я ступила на край доски. Поглядела вперёд, вроде не сложно, только громко. Со стороны не слышно, а как станешь — всё поскрипывает, свистит, гудит и скрежещет. Наверное, специально, чтоб отвлекать. Вон девчонки руками машут и кричат что-то, подбадривают, наверное. Но мне уже и самой интересно…

Я качнулась с мысков на пятки, подумала, что очень ловко на мне этот сарафан, мешаться не будет, как побегу, и побежала.

Ух как это было! Даже думать оказалось некогда, только успевай пригибаться и прыгать. Кое-где даже пригибаться особо не пришлось, я-то пониже Румяночки, полегче и поувертливее, но почти у самого конца полосы как раз Румянина стать была бы к месту. Чтобы выскочить на ровное с крутящегося бревна и не угодить под набитый ватой мешок, нужно было толкнуть соломенное чучело. Разгона мне не хватило. А когда остановилась, отскочив на неподвижную часть бруса, на меня напал коварно подкравшийся мешок.

Падая спиной вниз в натянутую под брусом сеть, я поняла, что девчонок дух простыл, ратоборцы появились, этот странный звук, доносящийся до меня сквозь стук сердца и скрипы со скрежетами, — дружный гогот, а удобный для бега сарафан для таких вот кульбитов совсем-совсем никуда не годен. Это когда в нем стоишь — разрезы до колен, а когда тебя в сетке подбрасывает, аккурат до того места, к которому свежесорванную крапиву от дурости прикладывают.

И вот я лежала, сетка качалась, а они смеялись. Даже воевода в кулак перхал и, отворачиваясь, слезу утирал, а Данияр зубы скалил. И только Миль не смеялся. Подошел, сетку придержал, сарафан пониже одернул и руку протянул.

Кто бы знал, что мне Миланина наука вдруг пригодится? Никто, даже я сама. Но едва Миль протянул руку, я хлопнула глазами и как бы лишилась сознания. Сестрица советовала млеть исключительно рядом с лавками и пригожими парнями и, приложив белу рученьку ко лбу, оседать лебедушкой желательно на грудь добра молодца, в крайнем случае на лавку, но чтоб молодцу видно было хорошо.

Молодцы уже насмотрелись, до лавок было далеко, лебедушки из меня не вышло, хотя летела красиво, разбросав не только рученьки, но и ноженьки, а из белого — рубашка и исподнее. При таких делах кто угодно беспамятство изобразит. Но сердце замерло вовсе не от стыда — оттого, что Миль меня на руки взял. Легко, как пушинку. Причем как-то так, чтобы я лицо свое полыхающее у него на груди спрятала, а колени он мне сам прикрыл.