Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 2

Наши взгляды скрестились, словно шпаги.

Если бы я писала роман о девятнадцатом веке, сидя на своей уютной кухне с чашкой латте, я бы непременно описала героя как «писаного красавца с глазами цвета грозового неба». Но реальность, пахнущая сыростью и безнадежностью, диктовала другие метафоры.

Дмитрий Игнатьевич Белозеров был похож на скалу. Или на медведя, которого разбудили посреди зимы и забыли покормить. Темные, почти черные глаза смотрели из-под густых бровей не просто холодно — они смотрели сквозь меня, оценивая, сколько можно выручить за эту бледную моль в синем платье, если сдать её в ломбард вместе с паркетом.

Он медленно, с ленцой хищника, поднял трость и указал ею на меня, словно на неодушевленный предмет.
— Паркет? — его голос был низким, глубоким, с легкой хрипотцой, от которой по спине почему-то пробежали мурашки. — Пелагея Андреевна, вы меня удивляете. Я полагал, что в вашем положении думают о спасении души, а не о ремонте того, что вам уже не принадлежит.

Управляющий Кузьма, стоящий рядом с ним, мерзко захихикал, стягивая шапку и комкая её в руках.
— И то верно, Дмитрий Игнатьич! Барыня у нас того… после горячки-то… заговариваются.

Я сжала перила так, что старый лак, казалось, впился в ладони. Корсет, эта чертова конструкция из китового уса, сжал ребра, не давая сделать глубокий вдох. Но это было даже к лучшему. Боль отрезвляла. Она напоминала: я здесь не гостья. Я в теле женщины, которую загнали в угол. И если я сейчас отступлю, меня, а главное — моего сына, раскатают катком.

— Кузьма, — произнесла я ледяным тоном, продолжая спускаться. Ступенька. Еще одна. Главное — не запутаться в подоле и не рухнуть к ногам этого купца. — Пошел вон.

Управляющий поперхнулся смешком.
— Чего-сь?
— Ты уволен, — отчеканила я, наконец ступая на пол холла. — Собери свои вещи и убирайся. Расчет получишь… позже. Если я не обнаружу недостачи в амбарных книгах. А я ее обнаружу.

Кузьма вытаращил глаза, его красное, испитое лицо пошло пятнами. Он открыл рот, чтобы огрызнуться, но тут Белозеров глухо рыкнул:
— Ты не слышал, что барыня сказала? Пшел.

Купец даже не посмотрел на него. Его тяжелый, внимательный взгляд был прикован ко мне. Управляющий, что-то бормоча себе под нос и злобно зыркая, попятился к дверям и выскочил в ночную темноту.

Мы остались одни.
Холл был огромным, темным и гулким. Свечи в единственном канделябре горели неровно, отбрасывая на стены пляшущие тени. Ветер за окном швырял в стекла мокрый снег, создавая жутковатый аккомпанемент нашей встрече.

Белозеров сделал шаг ко мне. Я инстинктивно захотела отступить, но заставила себя стоять на месте. Он был высоким — на голову выше меня. От него пахло дорогим табаком, кожей, морозным воздухом и какой-то едва уловимой опасностью.
— Браво, — произнес он без тени улыбки. — Эффектно. Выгнали единственного человека, который знал, где в этом доме лежат дрова. Вы решили замерзнуть насмерть, чтобы не платить долги? Хитро.

— Я решила навести порядок, — парировала я, вскинув подбородок. — И начала с мусора. Прошу в гостиную, Дмитрий Игнатьевич. Не будем обсуждать дела в прихожей, как прислуга.

Я развернулась и, шурша юбками, направилась к двустворчатым дверям, молясь, чтобы в гостиной было хоть немного теплее. Спиной я чувствовала его взгляд. Тяжелый, давящий. Он явно не ожидал такого приема. Он ждал слез, мольбы, обмороков — всего того, что полагается делать слабой женщине девятнадцатого века.
Ну что ж, сюрприз.

В гостиной было так же неуютно. Мебель в чехлах напоминала белые сугробы. Камин был черен и холоден. Я села в единственное кресло, с которого был снят чехол, и жестом указала Белозерову на диван напротив.
Он не сел. Остался стоять, опираясь на трость, нависая надо мной темной скалой. Это была тактика давления, старая как мир. В моем времени так делали налоговые инспекторы и бандиты.
Он достал из внутреннего кармана сюртука пухлый конверт и бросил его на низкий столик передо мной. Бумага шлепнулась с тяжелым, плотным звуком.

— Здесь векселя вашего покойного супруга, барона Воронцова, — его голос звучал сухо, по-деловому. — Общая сумма — пятьдесят тысяч рублей ассигнациями. С учетом процентов за просрочку и пени.

Пятьдесят тысяч.
Я не знала курса рубля 1890 года к рублю 2024-го, но по тому, как он это произнес, поняла: это состояние. Это цена нескольких таких усадеб. Это приговор.

— Срок вышел неделю назад, — продолжал он, безжалостно вбивая гвозди в крышку моего гроба. — Согласно договору, залогом выступает имение «Отрадное» со всеми землями, постройками и движимым имуществом. Я подал прошение в суд. Через три дня прибудут оценщики. Через неделю — торги. Вам, Пелагея Андреевна, и вашему сыну придется освободить помещение.

Я смотрела на конверт. Руки, спрятанные в складках платья, дрожали.
Миша. Мой маленький Миша, который сейчас сидит наверху в запертой комнате и ждет еды. Если нас выгонят… Куда? На паперть? В долговую тюрьму? Зима на носу. Это верная смерть.

— Вы не можете нас выгнать, — тихо сказала я. — Зима. У меня ребенок. Есть же законы… совести.

Белозеров хмыкнул. Это был неприятный, лающий звук.
— Совесть — товар штучный, баронесса, и в банковском деле не котируется. Ваш муж о совести не думал, когда занимал у меня деньги, чтобы спустить их в карты в Английском клубе. Он не думал о вас и о сыне, когда закладывал родовое гнездо. Почему о них должен думать я? Я купец, а не благотворительное общество.

Он был прав. Чертовски прав. В бизнесе нет места жалости. Я сама увольняла людей, когда моя пекарня была на грани разорения. Но сейчас я была по ту сторону баррикад.

Я потянулась к конверту. Пальцы не слушались, но я заставила себя открыть его. Достала плотные листы с гербовыми печатями. Яти, твердые знаки, витиеватый почерк — все плыло перед глазами. Но я делала вид, что читаю. Внимательно, въедливо.
Мне нужно было время. Мне нужно было придумать план.