Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 4 (Белозеров)

от лица Дмитрия Белозерова

Колеса экипажа месили грязную снежную кашу, и каждый толчок отдавался глухим раздражением где-то под ребрами. Я смотрел в темное окно, за которым проплывали редкие огни уездных домишек, но видел перед собой не унылый пейзаж ноябрьской губернии, а ледяные глаза баронессы Воронцовой.

— Паркет, — пробормотал я вслух, усмехнувшись. — Она будет чинить паркет.

Кучер Игнат, сидевший на козлах, что-то прикрикнул на лошадей, но я его не слушал.
Я ехал в эту проклятую усадьбу с одной целью: вышвырнуть вдову. Заколотить окна, выставить охрану и забыть о долге Воронцова как о дурном сне. Я не благотворитель. Я купец первой гильдии, и мое состояние построено на железных принципах: взял — верни. Не можешь вернуть — плати имуществом.

Но вместо того чтобы приказать своим людям выносить вещи, я дал ей месяц.
Тридцать дней.
Зачем?

Я потер переносицу, пытаясь отогнать наваждение.
В ней что-то изменилось. Раньше, когда покойный барон — этот напыщенный индюк, проигравший всё, вплоть до исподнего, — еще был жив, я видел его жену пару раз. Она была похожа на тень. Бледная, с вечно опущенными глазами, пугливая, как лань. Она шарахалась от собственной тени и, казалось, извинялась за сам факт своего существования.

Сегодня передо мной стояла другая женщина.
Внешне та же — худая до прозрачности, с синяками под глазами после болезни. Но внутри… Внутри у неё словно включили печь.
Она смотрела на меня не как на господина, от которого зависит её жизнь, а как на равного. Или даже… свысока? Эта дерзость, с которой она выгнала управляющего. Этот блеф с документами (я прекрасно видел, что она не понимает ни слова в юридических казуистиках, но держалась так, будто за ней стоит армия столичных адвокатов).

И этот запах.
В затхлом, промерзшем доме от неё пахло не лекарствами и не страхом. От неё пахло чем-то теплым. Яблоками? Ванилью?
Я вспомнил момент, когда коснулся её волос. Это вышло случайно, импульс, которому я не успел воспротивиться. Прядь была мягкой, живой. И меня ударило током. Не статическим электричеством, а чем-то другим, животным, древним.

— Дурак ты, Белозеров, — сказал я своему отражению в темном стекле. — Стареешь. На жалость потянуло? Или на экзотику?

Жалость здесь была ни при чем. Я нутром чуял: она не отдаст деньги. Пять тысяч за месяц? Нереально. У неё нет ни производства, ни ренты, ни богатой родни.
Через тридцать дней я приеду и заберу имение. Это факт.
Но этот месяц… Я купил себе билет в первый ряд. Я хотел видеть, что она будет делать. Как будет выкручиваться. Это было интереснее, чем скучные сводки с биржи.

Экипаж въехал в город. Спасск-на-Волге уже спал, лишь возле трактиров и купеческих клубов горели фонари.
— К конторе правь, Игнат! — крикнул я, открыв окошко. — И поживее!

Мне нужно было выпить. И поработать. Работа всегда выбивала дурь из головы.

***

Утро следующего дня встретило меня серым небом и визитом, которого я ждал меньше всего.
Я сидел в своем кабинете в конторе, просматривая счета за лес. В печи уютно потрескивали дрова, пахло кофе и сургучом.
Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял граф Аркадий Петрович Воронцов.

Если есть на свете порода людей, которых я презирал больше, чем пьяниц, то это были обедневшие аристократы, цепляющиеся за остатки былого величия.
Граф был именно таким. Напомаженный, в сюртуке, который видел лучшие времена еще при Александре Втором, с тростью, инкрустированной фальшивыми камнями. Его лицо, исчерченное морщинами и пороками, растянулось в приторной улыбке.

— Дмитрий Игнатьевич! — воскликнул он, входя и распространяя вокруг себя запах дешевой лавандовой воды. — Любезнейший! А я как раз мимо проезжал, дай, думаю, узнаю, как ваши дела.

Я не встал. Лишь кивнул на стул, даже не предлагая чая.
— И вам доброго утра, граф. Если вы насчет векселей вашего племянника, то очередь еще не подошла.
— Полноте, — он отмахнулся, усаживаясь и складывая руки на набалдашнике трости. Руки у него были холеные, но хищные, как лапы коршуна. — Я насчет «Отрадного». Слышал, вы вчера навещали бедную вдову?

Слухи в Спасске летали быстрее телеграмм.
— Навещал, — сухо подтвердил я, откладывая перо.
— И, полагаю, выставили эту безумную вон? — глаза графа хищно блеснули. — Право слово, это было бы актом милосердия. Пелагея Андреевна не в себе. Горячка повредила её рассудок. Она опасна для общества и, главное, для моего внучатого племянника, Николеньки.

Я откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок.
Вот оно что. Старый лис беспокоится не о вдове. Ему нужен мальчик.
Если имение уйдет за долги, единственное, что останется у Воронцовых — это титул и крохи опекунских денег, которые положены сироте от Дворянского собрания. Граф хотел присосаться к этой кормушке. А для этого ему нужно было признать мать недееспособной.

— Я не заметил безумия, Аркадий Петрович, — солгал я. Точнее, не совсем солгал. Безумие там было, но не медицинское, а скорее отчаянное. — Баронесса вполне разумна. Мы заключили сделку.
Граф замер. Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Сделку? С женщиной? Помилуйте, Дмитрий Игнатьевич, какие сделки могут быть с куклой?
— Я дал ей отсрочку. Месяц.
— Месяц?! — взвизгнул он, вскакивая. — Вы с ума сошли! За месяц она окончательно разорит усадьбу! Она продаст мебель, картины… Это всё — наследство Николеньки! То есть… — он осекся, поняв, что сболтнул лишнего, — то есть залог вашего долга!

Я смотрел на него и чувствовал холодное удовлетворение.
Мне было плевать на мебель. Но видеть, как этот стервятник теряет самообладание, было приятно.
— Мебель описана, граф. Если пропадет хоть стул — она пойдет в тюрьму. Но пока она хозяйка. И я дал слово. Купеческое слово, знаете ли, покрепче дворянского будет.

Воронцов побагровел. Его шея над крахмальным воротничком надулась.
— Вы… вы потакаете её болезни! Я этого так не оставлю! Я подам прошение в Опеку! Я докажу, что она морит ребенка голодом! Я…
— Вон, — тихо сказал я.
Граф поперхнулся воздухом.
— Что?
— Покиньте мой кабинет, Аркадий Петрович. У меня дела. А ваши семейные дрязги меня утомляют.