Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 5

Если вы думаете, что ад — это котлы с кипящей серой, то вы ошибаетесь. Ад — это русская печь, которую ты пытаешься растопить сырыми дровами в шесть утра, затянутая в корсет, пока твой пятилетний сын спрашивает, почему в этом мире нет «Майнкрафта».

Я вытерла сажу со щеки тыльной стороной ладони. Печь, это огромное беленое чудовище, занимавшее полкухни, наконец-то загудела ровно и сыто. Огонь лизнул березовые поленья — остатки, которые мы наскребли по сусекам.

— Мам, а мы скоро будем крафтить еду? — Миша сидел на широкой лавке, болтая ногами. На нем была огромная вязаная кофта, которую Дуняша нашла в сундуке (видимо, кухаркина), и он походил в ней на маленького нахохлившегося воробья.
— Скоро, сынок. Нам нужен главный ингредиент. Лут.
— Лут — это хорошо, — серьезно кивнул сын. — С лутом можно прокачаться.

Дверь, ведущая во двор, распахнулась, впуская клуб морозного пара и запыхавшуюся Дуняшу.
Моя новоиспеченная экономка выглядела как снеговик: платок в инее, нос красный, ресницы слиплись. Но в подоле передника она что-то бережно прижимала к животу.

— Добыла! — выдохнула она, сияя, как будто нашла клад Колчака. — Барыня, ей-богу, чудо! Рябая-то, Пеструшка, что Кузьма хотел в суп пустить, снеслась! И под насестом, в сене, еще кладку нашла. Свежие, теплые еще!

Она вывалила на стол свое сокровище. Десяток яиц. Грязноватых, в пуху и соломе, но для меня они были дороже яиц Фаберже.
Яйца — это белок. Белок — это структура. Без них наш яблочный стартап превратился бы в обычное повидло.

— Ты мой герой, Дуня, — искренне сказала я. — Миша, зацени. Это легендарный дроп.
Миша подошел, ткнул пальцем в яйцо.
— Фу, оно в какашках.
— Это органика, детка, — усмехнулась я, осторожно, как сапер, перекладывая яйца в миску с водой. — Эко-продукт. В нашем времени за такое втридорога платили.

Теперь, когда у нас были все компоненты — яблоки (целая гора гниловатой, но ароматной антоновки), сахар (каменный, но сладкий) и яйца, — можно было начинать магию. Или каторгу. Грань между ними в 1890 году была тонкой.

***

— Режь мельче! — скомандовала я.

Мы стояли у стола втроем. Я, Дуняша и Миша, которому доверили (под моим строгим присмотром) тупой столовый нож.
Антоновка пахла одуряюще. Этот запах — кислый, винный, терпкий — перебивал затхлость старого дома. Мы вырезали гниль, оставляя только чистую, плотную мякоть.
Дуняша работала споро, по-крестьянски, но все время косилась на меня.
— Барыня, негоже вам… Ручки-то белые, испачкаете. Да и корсет, поди, давит.
— Давит, — честно призналась я. — Но голод, Дуня, давит сильнее. А Белозеров давит еще хуже. Так что работаем.

Я отправила первую партию яблок в печь. Теперь нужно было ждать, пока они испекутся в кашу. Пектин — наше главное оружие — высвобождается при термообработке.
Пока яблоки пеклись, я занялась сахаром.
В моем цеху стояли промышленные мельницы. Здесь у меня была латунная ступка и пестик весом в килограмм.
— Представь, что это голова Кузьмы, — пробормотала я, с силой опуская пестик на кусок сахарной головы. Хруст!
— Мам, ты такая агрессивная, — заметил Миша, грызя яблочную шкурку. — Тебе надо к психологу. Или на йогу.
— Мне надо пять тысяч рублей, Миша. Это лучшая медитация.

Когда я достала противень из печи, кухню заволокло паром. Печеные яблоки осели бурой массой. Теперь начиналось самое страшное.
— Сито, — я протянула руку, как хирург просит скальпель.
Горячую, обжигающую пальцы массу нужно было протереть. Быстро. Пока не остыла.
Дуняша пискнула, когда брызги пюре попали ей на руку.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — подбодрила я её, чувствуя, как у самой уже волдыри на подушечках пальцев надуваются. — Нам нужна эта жижа. Это клей, Дуня. Он склеит наше будущее.
— Клей? — она округлила глаза. — Так мы клей варим?
— Вроде того. Кондитерский бетон.

К полудню у нас был таз густого, янтарного яблочного пюре. Я добавила в него сахар (в пропорции один к одному, на глаз, молясь богам кондитерки, чтобы не ошибиться) и оставила остывать.
Теперь — сироп.
Я насыпала в медный сотейник (нашла его в кладовой, отчистила песком до блеска) сахар, плеснула немного воды.
— Агар-агара нет, — бормотала я себе под нос, помешивая варево деревянной ложкой. — Значит, работаем только на пектине и белке. Заварная технология. Итальянская меренга, но на русский лад.

— С кем вы говорите, барыня? — опасливо спросила Дуняша.
— С духами великих кондитеров, — отшутилась я.

Сироп закипел. Пузыри становились ленивыми, тягучими. Термометра не было. В прошлой жизни я просто тыкала щупом и ждала заветных 110 градусов.
Здесь я налила в чашку ледяную колодезную воду.
Капнула сироп. Капля упала на дно, не растворившись. Я сунула пальцы в воду, поймала каплю, скатала шарик.
Мягкий. Пластичный.
— Мягкий шарик, — выдохнула я. — Готово. Снимай с огня!

И тут начался настоящий ад.
Я вылила белки (три штуки, холодные, тщательно отделенные от желтков) в яблочное пюре. Смесь в большом медном тазу выглядела уныло и грязно-коричнево.
— А теперь, — я взяла в руки пучок березовых прутьев, который Дуняша связала по моей просьбе, — молимся, чтобы у меня не отвалились руки.

Я начала взбивать.
Вжик-вжик-вжик.
Медь — отличный материал. Ионы меди стабилизируют белок, не дают ему опасть. Но медь не крутится сама.
Первые пять минут я держалась на энтузиазме. Масса посветлела, стала пениться.
На десятой минуте я поняла, почему дворянки не готовили сами. Корсет впивался в ребра при каждом движении руки. Плечо горело огнем. Пот тек по спине ручьем, пропитывая тонкую сорочку под платьем.

— Давайте я, барыня! — Дуняша, видя, что я сейчас упаду в этот таз лицом, перехватила веник.
У неё, привычной доить коров и таскать воду, хватка была железная. Под её мощными движениями масса начала расти.
Она белела на глазах. Из унылой каши превращалась в белоснежное, глянцевое облако. Увеличилась в объеме в два, в три раза!