Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 6 (Белозеров)

от лица Дмитрия Белозерова

Ноябрьский ветер на Волге — это не просто погода. Это зверь, который ищет любую щель в твоей одежде, чтобы впиться ледяными зубами в кожу.

Я запахнул бобровый воротник шубы плотнее, но холод пробирал даже через мех. Сани летели по тракту, взметая полозьями грязную снежную крошку. Игнат, мой кучер, что-то бурчал себе под нос, погоняя лошадей, а я мрачно смотрел на чернеющую стену леса, за которой скрывалась усадьба «Отрадное».

Какого черта я туда еду?
Этот вопрос я задавал себе всю дорогу от города.
У меня были дела. У меня был клуб, где ждали партнеры и горячий пунш. У меня, в конце концов, был теплый дом и покой.
Но вместо этого я трясся в ночи к женщине, которая должна мне пятьдесят тысяч и которую я обещал вышвырнуть на улицу через двадцать восемь дней.

«Проверка залога», — так я сказал себе.
Ложь. Залог никуда не денется. Дом не убежит, земля не испарится.
Меня тянуло туда другое. Непонятное, зудящее чувство, похожее на занозу, которую не вытащить. Я хотел увидеть, сломалась ли она. Сдалась ли? Или эта вспышка дерзости в гостиной была не случайностью, а… чем?

Впереди, на узком повороте дороги, показались огни встречного экипажа.
— Тпр-р-ру! — гаркнул Игнат, осаживая коней.
Мы едва разминулись. Дорога была узкой, колеи глубокими. Свет моего фонаря выхватил герб на дверце проезжающей кареты. Золоченая лилия и медведь.
Марья Гавриловна.
Главная сплетница уезда, владелица соседнего имения и женщина, которая чуяла чужую беду за версту, как акула кровь.

Я проводил взглядом её карету.
Что она там делала? В такое время?
Марья Гавриловна не ездила с визитами вежливости к разоренным вдовам. Она ездила только туда, где можно чем-то поживиться.
Подозрение, холодное и липкое, шевельнулось в груди.
Неужели Пелагея начала распродавать имущество?
Фамильные драгоценности? Картины? Серебро?
Всё, что было в доме, по закону и по совести принадлежало мне как главному кредитору. Если она сейчас, под покровом ночи, сбыла этой старой перекупщице остатки роскоши за бесценок, чтобы купить себе билет до Петербурга…

Я почувствовал, как скулы сводит от злости.
— Гони! — крикнул я Игнату. — Живее!

Сани рванули с места.
«Ну, баронесса, — думал я, сжимая набалдашник трости. — Если я найду хоть один пустой сундук, ты пожалеешь, что не ушла в монастырь добровольно».

***

Усадьба встретила меня тишиной.
Окон в главном доме не светились. Темный, угрюмый фасад с облупившейся штукатуркой смотрел на меня пустыми глазницами. Лишь где-то сбоку, в районе кухонного флигеля, дрожал слабый желтый отсвет.
Ни лая собак, ни суеты слуг.
Словно вымерло всё.

Я выпрыгнул из саней, не дожидаясь, пока Игнат поможет.
— Жди здесь, — бросил я ему.
— Барин, может, с вами? Темно ж, не ровен час…
— Жди.

Я взбежал на крыльцо. Ступени скрипнули под сапогами, как старые кости.
Дверь была не заперта. Опять.
Эта беспечность выводила меня из себя. В доме — женщина и ребенок. Вокруг — леса, полные лихих людей, да и волки зимой подходят близко. А у неё — проходной двор.
Я толкнул тяжелую створку и шагнул в холл.

Я ожидал удара спертого, затхлого воздуха — запаха бедности, пыли и нетопленых печей, который запомнил с прошлого раза.
Но меня встретило нечто иное.
Запах.
Густой, теплый, одуряюще сладкий. Он накрыл меня с головой, как пуховое одеяло.
Пахло печеными яблоками. Карамелью. Ванилью. И чем-то неуловимо уютным — так пахнет в доме, где живет счастье, а не долги.

Я замер, втягивая носом воздух. Этот аромат сбивал с толку. Он обезоруживал. Моя злость, с которой я влетел в дом, начала таять, сменяясь недоумением.
Где я? В кондитерской на Невском?
Откуда в разоренном имении, где, по словам моего управляющего, мыши вешаются от голода, такие ароматы?

Я пошел на свет. Звуки голосов доносились снизу, со стороны кухни.
Я старался ступать тихо, хотя мои подбитые гвоздями сапоги грохотали по паркету. Но обитатели дома, кажется, были слишком увлечены, чтобы слышать.
Я спустился по каменной лестнице в цоколь. Дверь в кухню была приоткрыта.

Я остановился в тени, не спеша обнаруживать свое присутствие.
То, что я увидел, заставило меня забыть о цели визита.

Кухня, обычно мрачная, похожая на пещеру циклопа, сейчас сияла. Горели свечи — много, непозволительно много для нищих. Огромная печь гудела.
А посреди этого света и тепла царила она.
Пелагея.

Я привык видеть женщин её круга застывшими, как фарфоровые статуэтки. Руки на коленях, веер, пустой взгляд, вежливая улыбка.
Женщина, которую я видел сейчас, была живой.
Она стояла у стола, засучив рукава дорогого, но помятого платья. Её волосы, обычно уложенные в строгую прическу, выбились из шпилек и золотистыми прядями падали на лицо. На щеке белело пятно муки.
Она что-то делала — быстро, ловко, с какой-то хищной грацией.

Рядом крутился её сын, маленький наследник огромных долгов. Он сидел на столе (!), болтал ногами и облизывал большую деревянную ложку, жмурясь от удовольствия.
— Мам, это имба! — звонко сказал мальчик. Слово было странным, незнакомым, но интонация восторга была понятна.
— Не то слово, — рассмеялась Пелагея.
Её смех. Я никогда не слышал, чтобы она смеялась. Это был низкий, грудной звук, от которого у меня внутри что-то дрогнуло.
Она повернулась к служанке — той самой Дуняше, что смотрела на неё как на икону, — и сказала:
— Ну всё, выдыхай, Дуня. Мы это сделали. Мы продали воздух.

Продали?
Слово-триггер вернуло меня в реальность.
Значит, я был прав. Марья Гавриловна приезжала не чай пить. Сделка состоялась.
Злость вернулась, но теперь она была смешана с горьким разочарованием. Я надеялся… на что? Что она окажется другой?

Я шагнул в полосу света.
— Добрый вечер, баронесса.