Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 9

Глава 9. Письмо из ада

Понедельник в моем прошлом — или будущем? — мире всегда считался днем тяжелым. Днем планерок, дедлайнов и бесконечного кофе, который к обеду начинал горчить на языке. Но здесь, в заснеженной губернии 1890 года, этот понедельник начался как лучший день в моей новой жизни.

На кухне «Отрадного» кипела работа. И это была не метафора — в огромных медных тазах действительно кипело яблочное пюре, булькал сироп, а воздух был таким сладким и плотным от ванили, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

— Федька, дров подкинь! — скомандовала я, орудуя деревянной лопаткой. — Температуру теряем!
— Сей момент, барыня! — гаркнул Федька, с грохотом загоняя в топку березовое полено.
Этот парень, вкусивший сладкой жизни (в прямом смысле), теперь работал за троих. Он колол дрова, таскал воду и смотрел на меня с таким обожанием, с каким, наверное, оруженосцы смотрели на рыцарей Круглого стола.

Дуняша стояла у стола, выстеленного промасленной бумагой, и ловко скручивала кульки для отсадки.
— Барыня, а для Марьи Гавриловны в розовые коробки класть или в голубые?
— В розовые, Дуня. Она дама романтичная, любит, чтоб «шарман». И ленты пошире возьми, бархатные.

Я вытерла пот со лба. Мой бизнес-план, набросанный угольком на обрывке оберточной бумаги, начинал работать.
Вчерашний успех в церкви не прошел даром. Уже сегодня утром к заднему крыльцу прибегал посыльный от жены городничего — просил «коробочку того самого». Потом заезжала приказчица из модной лавки.
Сарафанное радио — величайшее изобретение человечества, работающее без электричества и интернета.
Мы были в плюсе.
В моей тетрадке (я нашла старую амбарную книгу мужа и вырвала оттуда страницы с карточными долгами) столбик «Доходы» наконец-то превысил столбик «Расходы».
— Так, — бормотала я, помешивая сироп. — Если продадим партию в среду, к выходным купим еще сахара. А к весне, глядишь, и корову справим. Миша просит молока.

Миша сидел тут же, на широком подоконнике, и болтал ногами. Перед ним лежала стопка нарезанных картонок — будущие ярлыки.
— Мам, я придумал новый логотип, — заявил он, показывая мне рисунок. — Смотри. Это медведь. Он ест зефир.
На картонке был изображен зверь, отдаленно напоминающий хомяка-переростка, который держал в лапах белый шар.
— Почему медведь? — улыбнулась я, пробуя сироп на «нитку».
— Ну… это наш тотем. Дядя Дима же Медведь? Он нам дрова дал. Значит, он теперь спонсор. Надо его на мерч поместить.
Я чуть не поперхнулась.
— Миша, если Дмитрий Игнатьевич увидит себя на коробке с зефиром в виде хомяка, он нас не просто выселит, он нас на каторгу сошлет.
— Не сошлет, — уверенно заявил сын. — Он на тебя вчера в церкви смотрел, как влюбленный нуб.
— Миша!
— Что? Я правду говорю. Глаза такие… стеклянные.

Я отвернулась к печи, чувствуя, как предательски краснеют щеки.
Не думай о нем, Полина. Медведь сыт, вот и добрый. Пока.
Главное — мы выживаем. Мы справляемся. Сами.

Идиллию разрушил звук, от которого у меня внутри всё оборвалось.
Лай собак.
Не ленивое брехание наших прикормленных дворняг, а яростный, захлебывающийся гавканье, переходящее в визг. Так собаки лают на чужого, от которого пахнет бедой.
Следом раздался тяжелый, властный стук в парадную дверь.
Бум. Бум. Бум.
Словно забивали гвозди в крышку гроба.

На кухне стало тихо. Федька замер с поленом в руках. Дуняша побледнела, выронив ленту.
— Кого нелегкая принесла? — прошептала она. — Барин Белозеров?
— Нет, — я вытерла руки о передник. — Дмитрий Игнатьевич не стучит. Он входит как хозяин.
Стук повторился. Настойчивый, злой.
— Дуня, открой, — голос мой звучал спокойно, но сердце забилось где-то у горла. — Федька, будь здесь. Пригляди за Мишей.

Я пошла следом за Дуняшей, остановившись в тени коридора. Мне нужно было видеть, кто там, прежде чем выходить.
Горничная отодвинула засов. Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась.
На пороге, на фоне слепящего снега, стоял человек.
Не почтальон. Не купец.
Лакей.
Высокий, в дорогой ливрее темно-зеленого сукна с золотыми галунами. На голове треуголка. Лицо каменное, презрительное, с тонкими, брезгливо поджатыми губами.
Я узнала цвета. Зеленый и золото. Герб Воронцовых.
Это был человек Дядюшки.

— Баронесса Пелагея Андреевна дома? — спросил лакей, даже не подумав снять шапку. Он смотрел на Дуняшу как на грязь под ногами.
— Д-дома… — пролепетала Дуняша, пятясь.
— Передай ей. Лично в руки. Ответ не требуется. Велено исполнять.

Он протянул плотный конверт из желтоватой бумаги, запечатанный сургучом. Дуняша взяла его дрожащими пальцами, словно это была ядовитая змея.
Лакей развернулся на каблуках, четко, по-военному, и пошел к ожидавшей у ворот черной карете.
Дверь захлопнулась.

Я вышла из тени. Ноги были ватными.
— Давай сюда, — сказала я.
Дуняша протянула мне письмо. Оно было тяжелым. Плотная бумага, запах дорогих духов и чего-то еще… опасности.
На сургучной печати был оттиск: два льва держат щит. Герб графа Аркадия Петровича Воронцова.

Я вернулась на кухню. Села на лавку у окна. Солнце светило ярко, но мне вдруг стало холодно, так холодно, что даже жар от печи не спасал.
— Мам? — Миша слез с подоконника и подошел ко мне. — Кто это был? Плохие новости?
— Сейчас узнаем, — я сломала печать. Сургуч хрустнул, рассыпавшись красными крошками, похожими на запекшуюся кровь.

Я развернула лист.
Почерк графа был витиеватым, с острыми, колючими буквами. Строки прыгали перед глазами, но смысл доходил до сознания пугающе ясно.

«Милостивая государыня Пелагея Андреевна!
До меня дошли возмутительные, позорящие честь нашего рода слухи. Мне стало известно, что вы, забыв о своем положении, титуле и вдовьем трауре, опустились до постыдного торга на городском рынке, выставив себя на посмешище перед чернью и купечеством.
Более того, ваше поведение в храме Божьем, ваша дерзость в отношении уважаемых членов общества (семьи Бельских) и слухи о вашей противоестественной связи с купцом Белозеровым переполнили чашу моего терпения.
Я, как глава рода и законный опекун внучатого племянника моего, Николая, не могу позволить, чтобы наследник титула воспитывался в атмосфере разврата, нищеты и безумия. Ваши действия подтверждают опасения лекарей о помрачении вашего рассудка после болезни.
Сим уведомляю: в четверг, сего месяца, я прибуду в имение «Отрадное» с комиссией Дворянской Опеки и губернским врачом для освидетельствования вашего состояния. Будьте готовы передать ребенка и документы на имение.
Николай будет отправлен в мое поместье под надзор гувернеров. Вам же, ради спасения вашей души и усмирения гордыни, мною определено место в Свято-Троицком женском монастыре, где в тишине и молитве вы сможете замолить грехи свои и супруга.
Сопротивление бесполезно и лишь усугубит вашу участь.
Граф А.П. Воронцов»