Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 10 (Белозеров)

от лица Дмитрия Белозерова

В Купеческом собрании Спасска в этот час было накурено так, что хоть топоры вешай. Запах дорогих сигар смешивался с ароматом жареного мяса, звоном хрусталя и гулом десятков голосов, обсуждающих цены на пеньку, зерно и лес.

Я сидел за своим привычным столом у окна, вертя в руках бокал с коньяком. Янтарная жидкость ловила отсветы газовых рожков, но пить не хотелось. Не хотелось и слушать подобострастный лепет приказчика, который пытался всучить мне партию сукна по завышенной цене.
— Дмитрий Игнатьевич, да вы только пощупайте! Английская шерсть, сносу не будет!
— Уйди, Ерофеев, — лениво бросил я, не глядя на него. — У меня свои мануфактуры работают лучше английских.

Ерофеев испарился, как дым. Я остался один на один со своей скукой.
Странное дело. Раньше я любил этот клуб. Здесь, среди равных, среди хищников, делающих деньги из воздуха, я чувствовал себя в своей тарелке. Но сегодня всё это — жирные лица, сальные шутки, звон монет — вызывало глухое раздражение.
В голове крутилась одна и та же картина.
Церковь. Солнечный луч, падающий на женскую фигуру в черном. Прямая спина, гордо вскинутый подбородок. И взгляд, который она бросила на Аглаю Бельскую — взгляд королевы, смотрящей на блоху.

Пелагея.
С того вечера на кухне, когда она накормила меня своим «воздушным поцелуем» (черт бы побрал это название, оно застряло у меня в голове крепче, чем вкус сладости), я не находил себе места.
Я отправил ей дрова. Глупый жест. Сентиментальный.
Но когда я увидел её в церкви — не сломленную, а сияющую какой-то новой, стальной красотой, — я понял, что дрова были не зря.
Она борется.
И, черт возьми, мне это нравилось.

— …Да говорю тебе, дело верное! — донесся до меня громкий, хмельной голос с соседнего стола. — Лес там строевой, сосна к сосне! Воронцов обещал мне первую делянку уже к Рождеству отдать под вырубку.

Я замер. Рука с бокалом остановилась на полпути ко рту.
Воронцов.
Я чуть повернул голову. За соседним столом сидели трое. Один — толстый чиновник из Дворянской опеки, которого я знал как взяточника первой руки. Второй — лесопромышленник Хлебников, мой прямой конкурент, вечно пытающийся перехватить мои контракты. Третий — какой-то мелкий стряпчий.

— Погоди, Хлебников, — икнул чиновник, наливая себе водки. — Так ведь имение-то вроде в залоге у Белозерова? Как граф тебе лес продаст?
— А вот так! — Хлебников сально ухмыльнулся, потирая руки. — Граф — голова! Он схему придумал — закачаешься. В четверг комиссию везет. Вдовушку — в монастырь, в психушку, признают её буйной. А опеку — на себя. Как только опеку получит — он распорядитель имущества. Долги Белозерову будет выплачивать по копейке сто лет, а лес продаст мне за наличные. И волки сыты, и вдова… хе-хе… в келье.

Стряпчий захихикал.
— Ловко! А что, вдова и впрямь того? Тронулась?
— Да какая разница? — отмахнулся чиновник. — Доктор наш, губернский, уже бумагу подготовил. Граф ему долг карточный простил за это. Подпишет, что она на людей кидается, и дело в шляпе. Ребенка — в кадеты, бабу — под замок, лес — под топор. Красота!

Стеклянная ножка бокала в моей руке хрустнула и лопнула. Осколки впились в ладонь, коньяк плеснул на скатерть темным пятном, похожим на кровь.
Разговоры за соседним столом смолкли. Троица обернулась на звук.
Увидев мое лицо, Хлебников побледнел и поперхнулся смешком.

Я медленно разжал пальцы, стряхивая стекло на пол.
Кровь текла по ладони, но я не чувствовал боли.
Я чувствовал ярость. Холодную, белую, расчетливую ярость.
Значит, вот так.
Пока я даю ей месяц, пока я играю в благородство и жду, выплывет она или нет, этот старый стервятник решил ударить в спину.
Он не просто хочет забрать имение. Он хочет уничтожить её. Сгноить в сумасшедшем доме здоровую, умную, живую женщину. Отобрать у неё сына. И, заодно, кинуть меня на пятьдесят тысяч, продав мой залог этому хорьку Хлебникову.

Я встал. Стул с грохотом отлетел назад.
— Дмитрий Игнатьевич… — пролепетал Хлебников, пытаясь улыбнуться. — Мы тут так… болтаем…
Я подошел к их столу. Навис над ними, опираясь здоровой рукой о столешницу.
— Болтайте, — тихо произнес я. — Болтайте, господа. Язык — он ведь без костей. Пока.

Я не стал устраивать драку. Это было ниже моего достоинства. Я просто посмотрел на чиновника из Опеки так, что тот начал судорожно расстегивать воротничок, хватая ртом воздух.
— Счет мне, — бросил я половому, вытирая окровавленную руку белоснежной салфеткой. — И сани. Живо.

***

На улице мела метель. Ноябрь в этом году был злым, ранним. Снег летел в лицо колючими иглами, ветер выл в проводах недавно протянутого телеграфа.
Игнат, дремавший на козлах, встрепенулся, увидев меня.
— Домой, барин?
— В «Отрадное».
— Куда?! — кучер вытаращил глаза. — Дмитрий Игнатьевич, помилуйте, ночь на дворе! Метель! Дорогу замело поди, не проедем!
— Гони, — я прыгнул в сани, запахивая шубу. — Если загонишь лошадей — новых куплю. Но чтоб через час я был там.

Сани рванули с места, взрезая полозьями свежий снег.
Я сидел, глядя в темноту, и слушал, как бешено стучит сердце.
Зачем я еду?
Спасать свои деньги? Конечно. Если Граф провернет свою аферу, я потеряю и залог, и проценты. С точки зрения бизнеса я обязан вмешаться.
Но кого я обманываю?
Я ехал не за деньгами.
Я вспомнил, как она стояла на кухне, перепачканная мукой, и протягивала мне зефир. Её пальцы. Её запах. Её смех.
Представить эту женщину в серой монастырской робе, с потухшим взглядом, сломленную, растоптанную…
Нет.
Только через мой труп. Или через труп графа Воронцова, что, впрочем, меня тоже устраивало.

Четверг.
Они сказали — четверг. Сегодня понедельник, вечер. У неё есть два дня. Она наверняка уже получила письмо — Граф любит пугать жертву заранее, наслаждаться страхом.
Что она будет делать?
Зная её характер — тот, новый, который прорезался после болезни, — она не станет плакать в подушку.
Она наделает глупостей.