Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 11

Тепло кухни ударило в лицо, как мягкая подушка, мгновенно вышибая из легких морозный воздух. После ледяного ветра в саду здесь казалось невыносимо жарко, пахло остывающим яблочным пюре и сгоревшими поленьями.

Я стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая в побелевших пальцах тяжелую двустволку, и дрожала. Дрожь била не от холода, а от того, что называется «отходняк». Адреналин, который гнал меня на улицу убивать, схлынул, оставив после себя ватные ноги и тошноту.

Дмитрий Игнатьевич закрыл за нами дверь, лязгнув засовом. Этот звук прозвучал в тишине дома оглушительно громко.
Он развернулся ко мне. В тусклом свете единственной сальной свечи, которую Дуняша оставила на столе, его лицо казалось высеченным из камня. Тени залегли в глазницах, на скулах играли желваки. Шуба распахнута, под ней — строгий сюртук, на котором таяли снежинки.

Он шагнул ко мне и мягко, но настойчиво забрал ружье.
— Отдай, — тихо сказал он. — Тебе это больше не нужно.

Я разжала пальцы. Оружие перекочевало в его огромные руки. Он ловко, привычным движением, поставил его в угол, к печке, словно это была обычная кочерга.
— Садись, — скомандовал он, кивнув на лавку.
Я села. Ноги не держали.
Дмитрий снял шубу, бросил её на соседнюю лавку. Закатал рукава сюртука.
Это было странно. Неправильно. Купец первой гильдии, миллионер, хозяин заводов и пароходов — на моей убогой кухне, среди грязных тазов, возится у самовара.
Он подбросил щепок в затухающий огонь, раздул угли. Налил воды из ведра в чайник.
Его движения были скупыми, точными. Никакой суеты. Так двигаются люди, которые привыкли контролировать всё: от биржевых котировок до пламени в печи.

— Выпейте, — он поставил передо мной кружку с кипятком, в который бросил щепотку сушеной мяты (моей, собранной Дуняшей). — Вам нужно согреться. И успокоиться.

Я обхватила кружку ладонями. Горячая керамика обожгла кожу, но это было приятно. Это возвращало в реальность.
— Вы сказали, что у вас есть план, — мой голос звучал хрипло, как у простуженной вороны. — Какой план может быть против Графа? Он предводитель дворянства. А я… я никто.

Белозеров сел напротив, через стол. Свет свечи плясал в его темных глазах.
— Вы — баронесса Воронцова, — весомо произнес он. — Мать наследника. Это немало. Но сейчас вы ведете себя как истеричка, Пелагея. Уж простите за прямоту.
— Я защищаю сына!
— Вы копаете себе яму, — перебил он жестко. — Послушайте меня внимательно. Графу не нужен мальчик. Ему плевать на Николеньку. Ему нужны деньги. Лес, который в залоге у меня. Земля. Остатки активов.
— Я знаю.
— Знаете? — он усмехнулся. — Тогда почему вы подыгрываете ему?
— Я?!
— Вы. Граф строит обвинение на том, что вы лишились рассудка. Что вы буйная. Опасная для общества и ребенка. И что делаете вы? — он загибал пальцы. — Выгоняете слуг. Торгуете на рынке, нарушая сословные приличия. А сегодня ночью вы вышли в сад с ружьем. Если бы я не приехал… Если бы завтра кто-то из шпионов Графа донес, что вы стреляли в темноте… Знаете, что было бы?

Я молчала, глядя в кружку.
— Вас бы связали, — безжалостно продолжал он. — Врач, которого Граф уже подкупил, написал бы заключение о приступе агрессии. Вас бы увезли в смирительной рубашке. А мальчика забрали бы как сироту при живой матери-безумице. Ружье — это билет в монастырь, Пелагея. В один конец.

Меня передернуло. Он был прав. Господи, как же он был прав. Мои рефлексы из 21 века — «бей или беги» — здесь не работали. Здесь работали другие правила.
— Что же мне делать? — прошептала я. — Смириться? Отдать ему всё?
— Нет.
Дмитрий подался вперед. Его ладонь накрыла мою руку, лежащую на столе. Его пальцы были горячими, шершавыми.
— Вам нужно сменить оружие. Ваше ружье — это хитрость. Вы должны стать не волчицей, а лисой. Не амазонкой, а жертвой.
— Жертвой? — я вскинула голову. — Я не буду жертвой!
— Будете, — отрезал он. — Сценической жертвой. Безутешной вдовой, которую травит жестокий, алчный родственник. Вы должны вызвать у общества не страх, а жалость. И симпатию. Слезы — можно. Ружье — нельзя. Обморок — можно. Крик — нельзя. Вы поняли?

Я смотрела на него. В этом тусклом свете он казался демоном-искусителем. Или ангелом-хранителем с тяжелым характером.
— А вы? — спросила я. — Какова ваша роль в этом спектакле, Дмитрий Игнатьевич?
— А я — ваш щит, — он криво усмехнулся. — Пока негласно. Я придержу своих юристов. Я намекну в Клубе, что Граф ведет нечестную игру с моим залогом. Это заставит его нервничать и торопиться. А когда человек торопится, он совершает ошибки.
— Почему? — вырвалось у меня. — Почему вы это делаете? Вам же проще забрать имение и забыть.
Он помолчал, разглядывая мою руку под своей ладонью. Большим пальцем он машинально поглаживал мою кожу, и от этого простого движения у меня по спине бежали мурашки, никак не связанные с холодом.

— Потому что я не люблю стервятников, Пелагея, — наконец сказал он, поднимая взгляд. — И потому что я поставил на вас.
— Поставили? Как на лошадь?
— Как на партнера. Тот зефир… — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то темное, тягучее. — В нём есть потенциал. И в вас он есть. Я хочу посмотреть, как вы выиграете эту партию.

В кухне повисла тишина. Только трещали дрова и гулко стучало мое сердце.
Мы сидели так близко, что я могла разглядеть морщинки в уголках его глаз. Запах его парфюма — табак и кожа — смешивался с ароматом мяты.
Это было интимнее, чем если бы мы лежали в одной постели. Мы делили тайну. Мы были заговорщиками.

— Граф написал, что приедет в четверг, — сказала я, нарушая молчание. — У меня есть два дня.
— Два дня, чтобы привести дом в идеальный порядок, — кивнул Дмитрий, убирая руку (мне сразу стало холодно). — Спрячьте все следы вашего «цеха». Никаких коробок, никакой муки на полу. Дом должен выглядеть достойно. Бедно, но чисто. Ребенок должен быть умыт, причесан и знать «Отче наш», а не ваши… «стартапы».
— Он знает.
— Отлично. И главное — ружье.
Он встал, подошел к печке, взял двустволку.
— Я заберу его. От греха подальше. Скажете, что продали или потеряли.