Белая ворона. Черная овечка.

Пролог

Залитая солнечным светом лощина поросла дикоцветом. Налетевший с юга теплый ветер сорвал несколько алых лепестков и закружил над сочной весенней травой. А наигравшись бросил их в лицо мужчины. Тонкое запястье с длинными изящными пальцами взметнулось вверх, и скомканный лепесток алой каплей упал к ногам.

Если бы не это мимолетное движение, случайный зритель не обратил бы на мужчину внимания. Серый плащ в грязных разводах и абсолютная неподвижность делали фигуру неотличимой от пейзажа. 

Красная птичка, распушив светлую грудку, вела свою весеннюю песню. Переливы ее неслись вдаль, прочь из лощины, через всю орочью степь, в гномьи горы, к истокам реки Аулун.

Мужчина нахмурил брови, и распятая на гладком сером камне тварь дернулась и притихла.

- Вот так, - нежно прошептали потрескавшиеся губы, - поспи, скоро все закончится.

Голос словно бы предал созданию сил,  многочисленные глаза сверкнули ненавистью, а хелицеры вновь заскребли по камню, оставляя за собой глубокую борозду.

- Спи, не мешай, - уже жестче приказал мужчина, и движение прекратилось. Затихла и птица,  и даже ветер перестал играться с травой и затаил дыхание.

Над требовательно протянутой рукой из воздуха соткался тяжелый нож, и пальцы неуверенно оплели потёртую рукоять.

- Что у нас в этот раз? - мимоходом удивился мужчина, - поварской тесак? Что же, сойдет и так.

А потом нож быстро и легко разрезал твердый панцирь, брызнула кровь, потекла по камню, и лепестки дикоцвета залило синей жижей. В воздухе запахло грозой.

Мужчина выпустил нож - и тот растворился в воздухе раньше, чем коснулся земли. А рука тем временем проникла в разрез, выталкивая наружу еще одну синюю волну.

Вскоре из недра мертвой паучихи на свет появилось нечто белое и округлое, настолько тяжелое, что мужчина поторопился перехватить это обеими руками. Присев на сухой край камня, он принялся осторожно оттирать добычу пучком травы. Вскоре стало совершенно очевидно, что перед ним яйцо - слегка позеленевшее от травяного сока.

Он оглядел добычу со всех сторон, подул на скорлупу. Брови его сомкнулись еще плотнее. Отклика не было.  Тогда он поднес яйцо ко лбу и замер. 

Секунду спустя оно полетело на землю, раскололось на части, открывая солнцу и ветру свое содержимое. Создание, которое не могло принадлежать этому миру. Оно было одновременно и уродливым и прекрасным, как всякое сочетание несочетаемых вещей. И мир не принял его в свои объятия.

Дитя твари никогда, даже во чреве матери, не было живым.

Отряхнув руки, мужчина подхватил с камня толстую книгу и ровным, украшенным старомодными завитушками почерком, добавил к последнему абзацу несколько строк.

Вспорхнувшая с ветки дерева красная птица, если бы она умела читать, могла бы среди рисунков и формул разобрать такие слова:

"Не торопись. 

Чем меньше магии, тем устойчивей движется процесс. 

Избыток приводит к отторжению."

Мужчина убрал книгу за пазуху и рассеянно оглянулся по сторонам, словно искал кого-то.

Холод, до того сковывавший его черты, вдруг растаял без следа. Казалось, на том же месте стоит совсем другой человек. Неожиданно громким и веселым голосом он крикнул:

- Облачко! Иди сюда, девочка!

Снежно-белая изящная кобыла вынырнула откуда-то из-за спины и загарцевала перед своим хозяином. 

Запах смерти и крови ее тревожил. Она несколько раз громко втянула воздух трепетными ноздрями, подошла поближе и уставилась черными блестящими глазищами. Рука потянулись пригладить шелковистую гриву, но кобыла ловко увернулась и продолжила вздыхать и преступать копытами.

- Плутовка, - расплываясь в улыбке протянул мужчина, - ну полакомься, полакомься. 

Не сводя нежного взгляда с любимицы, он отступил на шаг в сторону.

Кобыла смущенно опустила густые ресницы, шагнула вперед и склонила голову над телом остывающей твари.

Застрещали кости.