Без права на развод. Начать сначала

Пролог

Я держу Лизу крепче, чем нужно. Врач склонилась рядом, просит ее не вредничать и открыть ротик, дочка затихает и спокойно поддается. Я не знаю, то ли на нее так действует температура, то ли просьбы врача, то ли мое напряжение. Педиатр быстро смотрит ее горлышко, а затем отдает Лизоньке палочку, переключая ее внимание.

В этот момент мне звонят из садика, я извиняюсь и отвечаю.

— Евгения Николаевна, — в трубке голос воспитательницы, тот самый, знакомый по утренним сборам, по жалобам на недоеденный суп, по просьбам принести сменку, обычно спокойный, сейчас практически дрожит. — Сегодня в группу приходил мужчина. Он показывал фотографию Лизы.

Воздух из легких вышибает. Это Давид. Он нас нашёл...

— Ч-что вы ему сказали? — выдавливаю из себя, сжимая Лизу еще крепче. Она не жалуется. Молчит.

— Мы объяснили, что без документов и доверенности никакой информации о детях не даём. Это строго запрещено. Он ничего не получил. Просто… просто ушёл.

Я даже не спрашиваю, как он выглядел. И так все понятно. Это мой бывший муж и он нас нашел.

— Спасибо вам. Лиза всё ещё болеет, поэтому нас нет, — стараюсь говорить ровно, не выдать дрожь в голосе.

— Понимаю. Выздоравливайте, — отвечает она, и я слышу, как мягко гудит сигнал завершенного вызова.

Я кладу трубку, и словно только сейчас замечаю — врач всё ещё в комнате. Она как раз записывает что-то в блокнот, пока Лиза посапывает на моих коленях.

два-три дня спадет — приходите в поликлинику на осмотр. Если поднимется выше тридцати девяти, вызывайте скорую, — говорит она, щурясь на градусник.

— Поняла, — выдыхаю я, гладя дочь по волосам.

— Обтирания прохладной водой — не ледяной, просто комнатной температуры. Особенно ладошки, стопы, лоб. Ещё хорошо — теплое молоко с мёдом, если нет аллергии. И — никакого телевизора, никаких планшетов. Только покой.

Я киваю. Всё, что угодно. Лишь бы помогло.

— Комнату проветривайте, но следите, чтобы не было сквозняков. Сон — лучшее лекарство, особенно в первый день. Не укрывайте плотно, пусть тепло уходит естественно. Вам тоже отдохнуть бы не помешало, — врач на мгновение смотрит на меня слишком внимательно, и я отводя взгляд, только молча киваю.

— Горлышко у неё покраснело, — добавляет она, — дыхание чуть жёсткое, но легкие чистые. Пока просто наблюдаем. Если начнётся влажный кашель — подключаем ингаляции. У вас есть небулайзер?

— Есть.

— Отлично. Минералка подойдёт, если нет физраствора. Или капли по назначению. Но пока не торопитесь, дайте организму немного справиться самому. Главное — покой.

Она отрывает от блокнота страницу с назначениями, протягивает мне.

— Вот список. Всё стандартно, купите в любой аптеке. И запишитесь на прием через три дня, если станет лучше.

— Спасибо, — благодарю её, бережно принимая листок.

— Дочка у вас умница, — говорит она, уже надевая бахилы. — Тихая, спокойная. Надеюсь, скоро поправится.

— Я тоже, — говорю, и звучит это как молитва.

Врач уходит медленно. Собирает вещи, стягивает бахилы, машет рукой — не мне, Лизе. А я будто считаю каждую секунду, пока она в квартире. Хочется ее поторопить, но я улыбаюсь. Это больше похоже на оскал.

Когда за ней захлопывается дверь, я не сдерживаюсь — закрываю лицо руками и выдыхаю.

Судорожно тыкаю по экрану телефона, набираю дядю Борю. Он моя единственная поддержка.

— Он нашёл нас, — срываюсь я в истерику, как только слышу ответ с той стороны трубки. — Он… ведь он должен был улететь. Сегодня. Днём. Вы же писали: "Он вылетает послезавтра утром". И с тех пор прошло уже два дня. Он должен был быть в Москве. Или вообще — в другом городе.

— Женечка, успокойся. Объясни мне всё по порядку.

Но я не могу успокоиться. Давид всё-таки нашёл нас.

Меня бросает в дрожь. Не от страха — от бессилия. Я не знаю, что теперь делать. Куда бежать. Как спрятаться.

— Он приходил в садик, — говорю, уже тише. — Показывал фотографию Лизы. Хотел узнать, где она. Воспитатели не сказали. Но сам факт… Он нас ищет. Он в Питере не просто так. Все-таки дочь Булатова меня узнала. Иных вариантов нет.

— Проклятье, — выдыхает дядя Боря. — Я проверю. Возможно, он не вылетел. Или сменил билеты. Дай мне немного времени. Только пообещай мне — никаких глупостей. Не беги. Не паникуй.— А что мне делать? — спрашиваю почти шёпотом. — Сидеть и ждать, когда он постучит в дверь?

— Нет, слушай. Я свяжусь с человеком. Пусть проверит, в каком он отеле, если вообще в отеле. Мы проследим. Главное — не показывайся лишний раз. Будь осторожна. И... Женя, держись. Мы выбрались однажды. Выберемся и сейчас.

Я киваю, хоть он и не видит. Потому что его голос — это единственное, за что я могу уцепиться сейчас. Он звучит, как стена. Как опора. Как обещание, что всё будет хорошо — хоть когда-нибудь.

— Думаешь, он просто случайно? Мимо проходил? — я слышу, как голос у меня дрожит, и ненавижу себя за это. — С фотографией нашей с ним дочери? О чьем существовании и не догадывался все эти годы?

— Думаю, он не просто так оказался у садика. Все-таки дочь Балатова тебя узнала. Или он следил. В любом случае, сейчас главное — понять, где он. И как близко подобрался.

— У него Лизина фотография! Куда еще ближе? А если он прямо сейчас стоит под окнами? Под дверью?

— Тогда мы его выследим. У меня есть люди. Я попрошу их проследить за домом, за входом. Камеры, соседские записи — я всё подниму. Но ты, слышишь меня, ты не выходи никуда. Только если нужно — и только с Лизой. Заранее предупредив меня. Остальное я беру на себя.

Я скидываю вызов, глажу какое то время Лизу по волосам, успокаиваясь. Доча тихо сопит. Тело все еще горячее, но уже не так сильно. Только мне хочется заплакать прямо сейчас. Но я не имею на это право. Перекладываю дочу на кровать. Иду на кухню, наливаю воду в стакан, глотаю — и ощущаю, как она падает внутрь, в пустоту.