Быть

Глава 1

Нью-Йоркская агломерация, 2207 год, сектор Альфа-7.

Если смотреть сверху — с уровня, где искусственное солнце не экономит спектр и воздух фильтруется трижды в час, — город выглядит как схема нейронной сети в момент разряда. Миллиарды огней. Сотни уровней. Десятки тысяч миль горизонтальных и вертикальных артерий, по которым вместо крови текут данные, грузовые капсулы и люди.

Североамериканский Альянс поглотил континент ещё сотню лет назад, но истинная власть никогда не принадлежала картам. Власть принадлежала корпорациям. Советам Дистриктов. Трём буквам на каждом контракте, который ты подписываешь, не читая — потому что альтернатива это нижние уровни. Мглистые сады. Там охлаждающая жидкость промышленных серверных ферм оседает в лёгких к тридцати, и местные называют этот кашель «корпоративным приветствием».

Гамлет Вандер знал об этом всё, как и полагалось исполнительному директору «Noema Corp» и сыну советника дистрикта. Если думаете, что первым придумали шутку про имя — поздравляю. Вы читали Шекспира, значит, у вас были деньги на образование. В этом мире не всем так повезло. Всем, кто получил диплом по социальным квотам, годами приходится отрабатывать их в корпорациях на низкооплачиваемых должностях. «Noema Corp» не исключение.

Кабинет на 487-м уровне башни «Ноэма Прайм» был спроектирован под ностальгию пресытившейся элиты. Тёмное дерево — натуральное, не синтетика, срубленное ещё до Второго Экологического Пакта, когда деревья ещё можно было рубить. Кожа на подлокотниках кресла — тоже натуральная, тёплая на ощупь так, как не умеет ни один полимер. Окно от пола до потолка: не голограмма, а бронированный полимер толщиной в три пальца — и за ним агломерация лежала как вскрытая схема.

Верхние уровни сияли. Белые башни уходили в стратосферу, их грани отражали свет так, что в сумерках казалось — город сам себя освещает изнутри. Ниже — слой влажного смога, жёлтого и оранжевого, как старый синяк. А сквозь него, едва угадываясь, — зелёный и лиловый неон Мглистых садов. Дешёвый, мигающий, живой какой-то отдельной, низовой жизнью. Там дети рождаются с уже активированными стим-кодами — татуировкой в ультрафиолете, подкожным штрихкодом, который читается сканером на любом блокпосту за три секунды. Ярлык, определяющий твою цену и срок годности. Нуль-фертиль. Донор. Суррогат. Мод. Проходи.

Разница между маркером Вандера и миллиардами безымянных штрихкодов внизу была больше, чем между человеком и киберкрысой. Маркер «чистого генома», в отличие от стим-кодов, не прятался в ультрафиолете. Синяя печать на плече наносилась на кожу открыто, демонстративно, и читалась без сканера.

Отец всегда говорил: «Чистый геном — это единственная валюта, которую не могут девальвировать». Ерунда. Корпорации давно научились обращать маркер в свою пользу: оплачивали обучение в университете всем желающим с чистым геномом, кому не повезло родиться в Мглистых садах, и загоняли в долговую кабалу — отработка или кредит под неподъёмные проценты. Даже из человеческой биологии корпорации умудрялись извлекать деньги.

Технически маркер Гамлета принадлежал к той же системе, что и у квотников, — та же база, тот же реестр, те же протоколы. Разница была в одном слове.

Долг.

Гамлет Вандер никому и ничего не должен, что куда более ценная редкость, чем натуральные дерево и кожа вместе взятые.

Он смотрел на город. Двадцать семь лет, светлые волосы зачёсаны назад, серые глаза с лёгкой асимметрией — сестра говорила, что это придаёт ему вид человека, который ждёт, когда собеседник наконец солжёт, чтобы перестать ждать и начать действовать. Она была права. Гамлет всегда ждал лжи. Привычная смесь скуки и удовлетворения — и где-то под ней, глубже, чем он обычно позволял себе смотреть, — что-то ещё. Что-то похожее на голод. Семья была единственным исключением. Только им он верил без проверки. Пока.

Звонок пришёл на внутренний канал, визуальная частота, защищённая тройным шифрованием — уровень, который использовали только для переговоров без протокола. Гамлет принял вызов жестом. Голографическая проекция развернулась в воздухе перед окном — тонкая, почти прозрачная на фоне агломерации, как отражение в мокром стекле.

Беатрис. Трис.

Двадцать четыре года. Те же светлые волосы, собранные в низкий пучок. Те же глаза с асимметрией — но у неё это выглядело не подозрительно, а задумчиво, как будто она всегда смотрит чуть глубже, чем нужно. Форменная куртка «Ноэмы» сидела безупречно. Трис была единственным человеком в корпорации, которому безупречность давалась без усилий — и это её выдавало больше, чем любая небрежность.

— Гамлет. — Голос ровный. Но он знал её двадцать три года. Ровный голос Трис — это не спокойствие. Это контроль. — У нас проблема в дата-центре.

— На каком уровне?

— Атлантик-ридж. Сектор Дельты. — Пауза в полсекунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы выбрать слова. — Под дамбой. Серверный блок D-17.

D-17. Хранилище сознаний старых образцов, на которые исполнительный директор «Noema Corp» предпочитал не тратить время из-за отсутствия резервных копий. Обычное кладбище, где все могилы давно забыты.

— Что именно случилось?

— Не по каналу, — сказала Трис. — Приезжай. Только ты.

Связь оборвалась.

Сектор D-17 — не «проблема», а могильник. Сырость, плесень, запах озона и старого железа. Туда даже техников отправляют только по контракту с двойной оплатой. Он уже занес руку, чтобы набрать номер начальника смены, но пальцы замерли над панелью. Трис. Если она позвонила сама, если сказала «только ты» — значит, дело не в серверах. Дело в том, что она не доверяет никому другому. А он доверял ей. Пока.

Гамлет постоял секунду, глядя на погасшую проекцию — на то место в воздухе, где только что было её лицо. Потом улыбнулся. Той улыбкой, которая не нравилась никому, кроме отца. Теодор Вандер говорил: «Если не знаешь, что делать — сделай вид, что знаешь. А потом делай». Хороший совет. Гамлет следовал ему так долго, что уже не всегда понимал, где заканчивается вид и начинается настоящее. Он взял пальто с вешалки — чёрное, тонкое, с высоким воротником, — и вышел.