Бывшие. Изящное оружие

Глава 11

– Папа, а ты мне что-нибудь привёз? – наш разговор прервал возглас дочери. Удивительно, что она раньше не вспомнила о подарке. Отец её действительно очень баловал, почти каждый день принося после работы какую-нибудь ерундовину: игрушку, игру, ручку, фонарик, брелок да хоть заколку. И всему Арина была рада. Я только недоумевала: куда это богатство складывать?

– Хватит в дом таскать мамонтов. Ты, что ли, дочери приданое готовишь? – усмехалась я. – Рановато.

– Ничего страшного, каждый день для Арины должен быть открытием и восторгом. Так воспитывали меня.

Я только качала головой.

В этот раз муж хлопнул себя по лбу и помчался в прихожую.

– Вот, дочь, держи котика, – ласково проговорил Паша и вручил мягкую рыжего цвета игрушку, размером в ладонь. Дочь завизжала от счастья и повисла на руке отца.

– Арина, мой руки, и садись кушать, – улыбнулась я.

– Не хочу.

– Не хочешь, а надо. Налила тебе всего ничего – как кот наплакал, – я кивнула на тарелку с небольшой порцией супа.

Дочь надула губы, но спорить не стала и отправилась в ванную мыть руки, а потом, видимо, передумав, резко выскочила и спросила:

– Мамочка, а почему я должна кушать котиковые слёзы?

Мы с Пашей, посмотрев друг на друга, засмеялись.

– Это так говорят, Арина, если нужно сказать: очень мало, как кот наплакал, – объяснил муж. – Может, хочешь манную кашку?

– Да, лучше кашку, чем супик. Она сладкая.

Паша кивнул, усмехнувшись, и полез в холодильник за молоком, потом перелил его в кастрюльку и включил плиту.

И в этих движениях было столько родного, нашего, семейного, что я тут же отвернулась от мужа, боясь разреветься.

– Поможешь сварить? Потому что я не помню, как дальше. Ты всегда варишь сама.

– Конечно.

Замечая, как он исподлобья бросает на меня взгляды, решила, нельзя мужу давать надежду, ибо на время Пахомов успокоится, а потом повторится всё снова. Я грустно усмехнулась – не прошло и пяти лет, как поняла это.

Уж лучше, воспитывая нашу дочь, мы останемся друзьями, чем со временем превратимся во врагов и возненавидим друг друга.

Разве это столь уж редкий случай? Миллионы пар расстаются в лютой ненависти друг к другу. А я не хочу ненавидеть.

Не получилось любить, значит, будем дружить. Ведь это у нас выходило всегда, наверное, потому брак при Пашкиной полигамности продержался так долго.

Мы сварили кашу, накормили дочь, и Паша снова отправил её на улицу к бабушке, которая сидела на площадке и о чём-то разговаривала с молодыми мамашами, а я начала мыть посуду и за шумом воды не заметила, как Пахомов тихо подошёл ко мне сзади.

Я почувствовала его присутствие, когда он, осмелившись, осторожно приобнял за талию, и недовольно повела плечом, однако он не отстранился:

– Прости меня, Наташка, пожалуйста, прости. Я был дураком и свиньёй.

– Да? Это к тому, что свинья везде найдёт себе грязь?

– Да. Именно грязь. Не отмоешься теперь.

– Потому я с тобой жить не стану.

Пахомов всплеснул руками:

– Отлично поговорили. Ты меня тоже пойми: я люблю тебя, люб-лю! У нас хорошая семья, и ребёнок счастливый! В конце концов, я живу для вас. Что мне сделать, чтобы ты поверила, измен больше не будет? В окно выпрыгнуть?

– Без угроз только.

– Послушай, это было ошибкой…

– А ошибка, как говорил один француз прошлых веков, это больше, чем преступление. Послушай. Я устала от твоих ошибок. Устала тебя прощать, понимать, входить в положение. Да, ещё думать о дочери, о семье, о твоих родителях. Тебе надоело, что у нас всё так спокойно, размеренно – болото и рутина, потому захотелось остроты ощущений, где бы ты балансировал на грани! – Я освободилась от его ладоней и, вытерев руки, присела на табуретку. – Когда-то, увидев тебя с другой, дала себе слово: больше никогда не прощу, если изменишь. Никогда. Потому что нельзя повторить одну ошибку дважды. Второй раз – это уже не ошибка, это выбор! Ты подсел на риск измен, от этого не избавишься никогда, ибо это естественная форма твоего существования.

– Ой, не надо только включать психолога, – разозлился Пахомов. – Не можешь со мной поговорить просто, как баба? Понимаешь, как простая, обычная баба?!

– Значит, хочешь, как простая баба? – Он кивнул. Я взяла с плиты сковороду, которую только что помыла и замахнулась ею на мужа: – Пошёл вон, Пахомов, из моего дома! Не будет тебе ни гостиной, ни дивана, – прошипела я. – Ищи себе другой ночлег и другую бабу. – Он стоял обескураженным, только хлопал ресницами-опахалами. – Ну что? Нормально? Доходчиво объяснила? – Пахомов растерянно молчал. Я подошла к нему и похлопала по плечу. – Расслабься, Паша, и иди отдыхай. Постелю тебе на диване в гостиной. Но вынеси из разговора главное: я тебя прощаю, однако жить с тобой не стану. Чем быстрее ты это поймёшь и прочувствуешь, тем лучше для тебя.

Весь вечер мы не разговаривали. Паша играл с Ариной, стараясь быть таким же бодрым и весёлым, как обычно, но я видела, переживал. Казалось, губы его существовали сами по себе, иногда растягиваясь в улыбку, а глаза жили своей жизнью. И в них я не видела причин для смеха.