Бывшие. Найду и обезврежу!

23

Тот день, наверное, навсегда останется в моей памяти и, наверное, я бы вычеркнула его без сожаления, забыла, чтобы больше не вспоминать никогда. Но как раз вот такие события отпечатываются на подсознании и становятся уроком.

В тот день Лёнька остался на дежурстве, а я – дома. Мать позвонила ещё днём и попросила побыть с ней. Изредка, но я всё же оставалась ночевать у них с отчимом, а в последнее время мать чувствовала себя не очень хорошо: поздняя беременность измотала её токсикозом, она похудела и подурнела, жаловалась на слабость и перепады давления. Естественно, я за неё переживала.

Мать рано легла спать, а я решила сделать уборку и приготовить еду, чтобы ей меньше хлопот хотя бы по дому доставалось. Провозилась допоздна, за полночь. Устала так, что мечтала только о душе и сне.

Там, в коридорчике, возле ванной комнаты, он меня и подловил. Отчим. Зажал в простенке. Наверное, от усталости я не сразу сообразила, чего он от меня хочет. А когда поняла, напал ступор. А затем я начала яростно сопротивляться, но боялась подать голос: в соседней комнате спала моя беременная от этого козла мать, и я не хотела, чтобы она увидела, узнала, расстроилась…

Это походило на какой-то повторяющийся кошмар. Подворотня и ухмылка подонка, что приставал тогда ко мне; комната в загородном доме Лёнькиных родителей и Вольдемар со своими приставаниями; а теперь отчим, что смотрел на меня своим фирменным тяжёлым взглядом, в котором змеилась похоть.

– Ну, что ты, как девочка ломаешься? – шипел он мне прямо в лицо. – Менту ж своему давала? Я буду лучше, – скалился он в мерзкой ухмылке.

И тогда в голове у меня что-то щёлкнуло. Я не жертва. Я умею постоять за себя и способна дать отпор.

Я ударила его со всей дури ладонями по ушам, и пока он, оглушённый, встряхивался, как шелудивый пёс, засадила коленом отчиму в пах.

– Ах ты, др-р-рянь! – взвыл он, разразился потоком брани, но мне уже было всё равно: я сумела вырваться.

Нужно бежать, пока не очухался. Он сильнее.

– Убивают! – внезапно закричала мать дурным голосом. Видимо, наша возня с отчимом в коридоре, всё же её разбудила. – Ты что с ним сделала, дрянь? – кинулась она к мужу, что корчился от боли.

– Он приставал ко мне, – меня трясло, но находилась я на безопасном расстоянии.

– Ты крутила перед ним задницей! – обвинила она меня, и я растерялась. Куда больше, чем когда этот скот начал меня домогаться. – Вон из моего дома, развратница! Дочь ещё называется! Гошенька! – гладила она отчима и помогала ему разогнуться.

Больше я ничего слушать не стала, схватила одежду в охапку и выскочила из дома пулей.

Уже возле подъезда, натягивая сапоги и куртку, стуча зубами от холода и отходняка, позвонила Лёньке.

Там он меня и забрал.

– Да я его засажу! – кипятился он.

– Не надо, – стучала зубами я. – Он всё же отец ребёнка моей матери. Да и свидетелей нет. А мать будет говорить, что это я на него напала, – почему-то вдруг стало смешно. Нервное это, наверное. – Но сюда я больше не вернусь.

– Да кто тебя сюда ещё пустит, – злился Лео. – Вот странный вы народ, женщины. Вас бьют, а вы всё сами с лестницы падаете. Вас насилуют, а вы всё сами виноваты – юбку короткую надели, спровоцировали.

– Вот такие мы дуры, Лёнь, – прижалась я к нему.

– Ты хоть по яйцам ему врезала? – проворчал он, успокаиваясь. Иногда я действовала на него, как микстура. Плечи расслаблялись, хоть я видела: ещё он сердится, глаза сверкают, желваки на щеках ходят ходуном.

– И по ушам – тоже, – потёрлась щекой о его куртку.

– Молодец, Пашка. Знает своё дело. И ты молодец – не растерялась.

– Я растерялась, Лёнь. Но смогла всё вспомнить.

Он поцеловал меня яростно и всё ещё зло. Но я знала: это потому что переживает. А потом мы уехали от дома, где жила моя мать.

– Больше ты сюда не вернёшься, Лад.

Я готова была забыть всё, что случилось. Лёнька, как оказалось, – нет. Не мог ни забыть, ни простить.