Бывшие. Найду и обезврежу!

26

На выписку из роддома собралось всё семейство Козыревых.

– Внук! – раздувался от гордости Лёнькин отец и первым принял свёрток в руки после сына. Никому не дал прикоснуться, хоть волновалась даже всегда отстранённо-холодная Лёнькина мать. – И имя какое дали, молодцы! Лев Леонидович Козырев – звучит как, а! Наша порода!

Я с тоской подумала, что, видимо, потом наступит разочарование: Лёвушка родился голубоглазым и светленьким. На мой взгляд, в меня пошёл. Козыревская порода там просматривалась пока что с трудом и то под мощным микроскопом.

Но пока что все шумели и радовались.

– Аркадий, ты неправильно ребёнка держишь, – суетилась Луиза Андреевна.

– Цыц! Я двоих детей вырастил! – прижимал к себе внука дед.

– Ничего, Андрюша, мы и потом посмотрим, – гладила спокойного, как дверь, мужа Лиля Адамовна. Она расстроилась, наверное, больше всех, но крепилась изо всех сил.

– Папа, ну, что ты в самом деле, – крутилась вокруг отца Милена, – можно подумать, ты родил. Что за собственнические замашки?

Мы с Лёнькой только переглядывались. Естественно, во мне росла тревожность матери, которая изо всех сил будет защищать своего детёныша от всего мира, но Козыревы вместе – это, оказывается, стихийное бедствие, масштабы которого я не представляла себе, пока они жили где-то там, подальше от нас.

К счастью, как любой катаклизм, они всё же пошумели и отчалили, а мы остались.

– На тебя похож, – сказала Лиля Адамовна, когда вечером мы все вместе принялись купать Льва Леонидовича. – Но Аркадию мы об этом, конечно же, не скажем, – счастливо хихикала она, помогая мне мыть малыша.

Это были счастливые дни, наполненные запахом и криком младенца. В институте я перевелась на индивидуальный график, против академического отпуска высказались все родные.

– Мы ж всегда на подхвате, поможем!

Цвела весна, мы слегка шатались от недосыпа: Лёва порой давал жару, но в общем целом – вполне спокойный ребёнок нам достался.

С матерью мы столкнулись неожиданно. Я с коляской, она – тоже. Немудрено: ведь дома наши рядом, но как-то до этого мы не пересекались, даже в поликлинике.

До этого дня я не знала даже, кого она родила.

Мать выглядела… плохо. Исхудавшая, чёрная, с разбитой губой и тщательно замазанным синяком под глазом. Её младенец орал на всю улицу, а она трясла коляску так, будто хотела вытрясти из ребёнка душу.

И не обойти, и не избежать встречи. Лоб в лоб буквально.

– Привет, Лада, – мать обозвалась первой. Смотрела на коляску, где спал Лёва. На воздухе он чувствовал себя прекрасно, и ничто ему не мешало смотреть самые лучшие сны.

– Кто у тебя?

– Сын, – ответила с задержкой. Не знала, как себя вести.

– И у меня мальчишка, – грустно улыбнулась она. Разбитая губа треснула, пошла кровь. Она быстро приложила платочек, продолжая другой рукой трясти коляску. Я бы уже ребёнка на руки взяла, чтобы успокоить. Но матери указывать не видела смысла. – Ты прости меня, Лад, – и опустила глаза.

А вот это было неожиданно.

– Прошлого не вернуть, да…

– Почему ты не уйдёшь от него? – невольно сорвалось с губ.

– А куда? – вяло пожала она плечами. – Да и… не справлюсь я одна.

А потом она схватила меня за руку. Сжала сильно и больно. Заглядывала лихорадочно в глаза.

– Пообещай мне. Пообещай. Если со мной что случится, ты позаботишься о брате. Он же твой брат, маленький и беспомощный. Ты теперь тоже мать, Лада. Пообещай, что не бросишь Виталика.

Я попыталась отпрянуть, но её горячая костлявая рука не дала. И эти страшные глаза умоляюще шарили по моему лицу.

– Это на всякий случай, вдруг…

– Обещаю, мам, – сказала, лишь бы она меня отпустила. Я была напугана очень. И её словами, и её видом, и всей ситуацией в целом.

Она вдруг успокоилась, кивнула, отпустила и пошла прочь. А я так и осталась стоять посреди аллеи. Меня била нервная дрожь, и я никак не могла отвести взгляд от её худой сутулой спины, от старой ветровки, что болталась на ней, как на вешалке.